Антонина Петровна, или попросту Тоня, была женщиной в самом соку. Сорок семь лет, крепкая ещё баба. Она работала в продуктовом заведующей, поэтому характер имела соответствующий: могла и прикрикнуть на продавщиц, и грузчиков построить, и с наглым покупателем на повышенных тонах поговорить. Никогда она не была мнительной, в сны не верила, к гадалкам не ходила, а в церковь захаживала только по большим праздникам. Да и то, скорее для порядка, чем от душевной потребности.
Но когда умерла её родная тётка, мамина сестра, тётя Люба, тут-то всё и завертелось.
Тётя Люба всю жизнь проработала в совхозе, вырастила троих детей, похоронила мужа и доживала свой век в небольшой деревне за двести километров от города, куда Тоня наведывалась редко, от силы раз в два года. И вот в конце лета тётя Люба умерла. Сердце остановилось во сне. Тоня на похороны не поехала, работы было невпроворот, да и не ближний свет. Дети тёткины сами управились, там и мама Тонина, хоть и старенькая уже, но съездила, попрощалась.
Через пять дней после похорон Тоне приснился первый сон.
Приснилось ей, что стоит она в какой-то тёмной избе, пахнет сыростью, а в углу, на лавке, сидит тётя Люба. Только не такой, какой была при жизни — в неизменном халате, — а какой-то странной: в чёрном платье, волосы распущены, и лицо белое-белое, как лист бумаги. И говорит ей тётя Люба голосом тихим, вкрадчивым, почти ласковым: «Тоня, а ты ко мне когда приедешь? А то мне скучно одной».
Тоня проснулась в холодном поту. Час был ранний, муж ещё храпел рядом, на тумбочке тикал будильник. Она полежала, глядя в потолок, потом встала, налила воды, выпила. «Ерунда, — подумала она. — Потерю человека переживаешь, вот и лезет в голову всякая дурь». Но что-то внутри неё ёкнуло, и она, сама себе удивляясь, решила съездить в церковь, что на другом конце города, поставить свечку за упокой.
В храме было людно, пахло ладаном и воском, бабушки в платочках шушукались у икон. Тоня купила толстую свечу, подошла к кануну — так, кажется, называется столик с распятием, куда ставят за умерших, — и, бормоча себе под нос «успокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Любови», водрузила свечу в песок. И успокоилась. Вернулась домой, занялась своими делами, и думать забыла о тётке.
Но не тут-то было.
Ровно на сороковой день, когда в семье поминают покойника, Тоне снова приснился сон. И сон этот был уже не просто странным, он был тревожным, потому что тётя Люба в нём не сидела на лавке, а стояла на пороге какого-то старого деревенского дома и махала рукой. Махала именно Тоне, смотрела прямо на неё и говорила: «Иди ко мне, Тоня. Иди, я тебе покажу, как тут хорошо. Места много, никого нет, только ты приходи».
Тоня проснулась с дикой головной болью и с ощущением, что плечи ломит, будто она ночью мешки с картошкой таскала. Она села на кровати, потрогала шею. Мышцы затекли, как после тяжёлой работы. Муж, Виктор, проснулся, заворчал: «Чего вскочила? Спать давай, пять утра ещё».
— Вить, мне опять тётя Люба приснилась, — сказала Тоня дрожащим голосом. — Она меня к себе зовёт.
— Бредятина, — отмахнулся Виктор, поворачиваясь на другой бок. — Меньше жри перед сном.
— Да ты понимаешь или нет? — Тоня тряхнула его за плечо. — Она маме не снилась, детям своим не снилась, а мне уже два раза. И зовёт меня, понимаешь? К себе в дом зовёт!
— Ну и что? — зевнул Виктор. — Может, ты ей больше всех нравилась. Спи, говорю.
Тоня не спала. Она просидела до утра, глядя в тёмное окно, и к восьми уже точно знала, что нужно делать. Она позвонила маме.
— Мам, слушай, — начала она без предисловий. — Тётя Люба мне снилась. На сороковой день. Звала к себе.
Мама, Клавдия Семёновна, была женщиной верующей, но без излишней религиозности. Она помолчала в трубку, потом сказала спокойно:
— Сны, это от нервов, дочка. Успокойся. Я завтра на кладбище поеду, Любушку помяну. Всё будет хорошо.
— Да не ездий ты на кладбище! — чуть не закричала Тоня. — Ты старая, у тебя давление, зачем тебе тащиться в такую даль? Я сама разберусь.
Она разобралась. Поехала в тот же храм, заказала сорокоуст — это когда священник сорок дней подряд на литургии поминает усопшего. Заплатила тысячу рублей, поставила три свечи, отстояла службу, даже исповедовалась на всякий случай. Вернулась домой уставшая, но довольная. Теперь-то всё, тётя Люба успокоится, и сны прекратятся.
И действительно, три месяца было тихо. Тоня даже начала забывать об этих снах, смеялась над собой, называла себя дурой набитой. Виктор, видя, что жена успокоилась, подкалывал её: «Ну что, тётка тебя больше не дёргает? А то я думал, ты уже чемодан собирать начнёшь в гости к ней». Тоня отшучивалась, работала, ругалась с продавщицами, проверяла накладные — обычная жизнь, ничего сверхъестественного.
И вот ровно в день, когда исполнилось полгода со смерти тёти Любы, случилось то, что превратило Тоню из уверенной в себе заведующей в нервную истеричку.
Ночью ей снова приснилась тётя Люба. Сон был тот же самый — дом, порог, приглашающий жест. Но теперь тётя Люба улыбалась шире, улыбка была не добрая, а какая-то липкая, как патока. «Ну что же ты, Тоня, — сказала она. — Я тебя жду, а ты всё не едешь. А ведь место тебе уже приготовлено, рядышком со мной. Только приехать осталось».
Тоня проснулась от того, что шею что-то хлестнуло. Она схватилась рукой и нащупала пустоту. Цепочка, серебряная цепочка с кулоном ангела-хранителя, которую она носила не снимая лет пять, лежала на подушке разорванная. Не порванная — порванная была бы в одном месте, — а разорванная на несколько звеньев, будто кто-то с силой дёрнул и рассыпал серебро.
— Витька! — заорала Тоня так, что муж подскочил как ошпаренный. — Витька, смотри!
— Чего орёшь, с ума сошла? — зарычал он, протирая глаза. — Что случилось?
— Цепочка порвалась! Сама! Во сне! И тётка мне опять приснилась, зовёт!
Виктор взял в руки обрывки, покрутил, хмыкнул.
— Ну порвалась и порвалась. Серебро тонкое, перегнило где-то. Не переживай, куплю новую.
— Ты не понимаешь! — Тоня уже плакала, чего с ней не случалось с тех пор, как её чуть не ограбили в магазине лет десять назад. — Она меня забирать хочет! Она меня к себе зовёт! Это знак!
— Какой знак? — Виктор начал злиться. — Ты баба взрослая, а веришь в сказки. Сходи к психиатру, он тебе таблетки выпишет, и всё пройдёт. А меня не грузи, у меня в восемь смена.
Он ушёл на работу, а Тоня осталась сидеть на кухне, глядя на разорванную цепочку, которая лежала на столе, как мёртвая змея. Она позвонила подруге, Ленке, которая работала в соседнем магазине.
— Лен, слушай, такое дело... — И она выложила всё: сны, тётку, цепочку, боль в плечах.
Ленка была бабой простой, без выпендрёжа, любила выпить пива вечером и поржать над мужиками. Но тут она задумалась.
— Слушай, Тонь, а может, это порча на тебе? Или сглаз? Ты бы к бабке сходила. Я знаю одну, она в Ленинском районе принимает, к ней очередь стоит.
— Да какие бабки, Ленка! — возмутилась Тоня. — Я в церковь хожу, сорокоусты заказываю!
— Ну и что? — Ленка хмыкнула. — Церковь для души, а бабка для дела. Ты думаешь, попы всё могут? Они молитвы читают, а бабка руками работает. Сходи, не пожалеешь.
Тоня не пошла к бабке. Она снова пошла в храм, снова заказала сорокоуст, снова поставила свечи, снова выстояла службу. Священник, молодой ещё, с редкой бородёнкой, на её жалобы ответил стандартно: «Молитесь, раба Божия, молитесь. Душа усопшей может тревожиться, если не нашла покоя. Ваши молитвы помогут ей. Закажите сорокоуст, и читайте Псалтирь дома».
Тоня заказала. И дома начала читать Псалтирь, хотя с трудом понимала церковнославянские слова. Читала вечером перед сном, крестилась, кланялась. Плечи болели по-прежнему, будто кто-то невидимый вешал на них гири. Но сны отступили.... до ноября.
В ноябре, под самый праздник, тётя Люба явилась снова. Приснилось, что они сидят за столом — Тоня, тётя Люба и ещё какие-то люди, которых Тоня не узнала. Тётя Люба наливает чай и говорит: «А Тоня скоро к нам переедет. Совсем скоро. Место уже готово, и комната есть, и кровать». Тоня во сне попыталась возразить, но язык не поворачивался, будто его приклеили к нёбу. Проснулась она с криком, разбудив Виктора, который уже не ругался, а только вздохнул и молча ушёл на диван в зал.
На этот раз Тоня не стала заказывать сорокоуст — деньги кончились, зарплату задерживали. Она просто сходила в храм, купила свечу за десять рублей, поставила и написала имя тёти Любы на бумажке, сунула в ящик для записок. Священник, другой уже, пожилой с большими усами, сказал ей: «Вы не переживайте так сильно. Усопшие снятся не просто так, но и не всегда к смерти. Может, ей просто нужно, чтобы вы о ней молились. Но если вас это так мучает, придите на исповедь, причаститесь».
Тоня пришла, исповедалась, причастилась. Помогло на месяц.
В декабре тётя Люба приснилась снова. В этот раз приснился день её похорон. Тоня видела себя со стороны: она стоит у гроба, тётя Люба лежит с восковым лицом, а вокруг плачут люди, и вдруг тётя Люба открывает глаза, садится в гробу и говорит: «Тоня, ты почему не пришла меня хоронить? Я обиделась». И засмеялась страшным, скрипучим смехом.
Тоня проснулась в два часа ночи, включила везде свет, не могла заснуть до утра. Плечи болели так, что она еле подняла руки, чтобы заварить чай. Она позвонила маме, и тут уж не выдержала и разревелась в трубку.
— Мам, она меня мучает! Что делать? Я и в церковь хожу, и сорокоусты заказываю, и свечи ставлю, а она всё снится и снится! И плечи болят, и цепочка порвалась, и теперь похороны мне снятся! Мам, я умру, я чувствую, что умру!
Клавдия Семёновна помолчала. Потом сказала твёрдо:
— Слушай меня, дочь. Ты себя накручиваешь. Никто не умирает от того, что покойник снится. Ты бы лучше съездила к Любушке на могилу, постояла, поплакала. Не так далеко она и похоронена. Сядь на автобус, доедешь за полдня. И успокоится душа.
— Да как я поеду? — закричала Тоня. — Работа же, ты сама знаешь, как у нас с отпусками!
— А что дороже — работа или твоя жизнь? — спросила мать. — Ты уже полгода мучаешься, а всё откладываешь. Не откладывай, съезди.
Но Тоня не поехала. Она боялась. Боялась ехать, боялась увидеть могилу, боялась, что если поедет, то там её что-то ждёт. Что-то страшное, от чего она уже не вернётся. Страх разрастался, как раковая опухоль. Она перестала спать в тёмной комнате — оставляла ночник. Она боялась оставаться одна в квартире, даже когда Витя уходил в магазин за хлебом на десять минут. Она начала проверять дверь по пять раз на ночь, хотя никогда раньше этого не делала. Она перестала смотреть в зеркала после полуночи — мало ли что. Она начала носить нательный крестик поверх одежды, чтобы «отогнать» тётку.
В январе она подошла к мужу и сказала:
— Вить, я с ума схожу. Мне кажется, она придёт за мной. Прямо в этой квартире. Я боюсь засыпать, боюсь, что проснусь, а она будет стоять у кровати.
Виктор посмотрел на неё так, как смотрят на умалишенного. Он бросил на диван газету, вздохнул и сказал грубо, чтобы отрезвить:
— Слушай, Тоня, кончай этот цирк. Твоя тётка умерла от старости. Ей твоя жизнь не нужна. К психотерапевту иди, а не в церковь. Там нормальные таблетки дадут, а не байки про сорокоусты.
— Как ты можешь так говорить! — заорала Тоня. — А если я умру?
— Если ты не прекратишь, я тебя в психушку сдам, — сказал Виктор и ушёл на балкон курить.
Девятого февраля Тоня снова пошла в храм. Это был уже пятый сорокоуст за полгода. Священник, тот самый молодой с бородёнкой, уже узнавал её в лицо.
— Опять вы, — сказал он с лёгким раздражением. — Что, снова снится?
— Снится, батюшка, — пролепетала Тоня. — Пятый раз уже. И плечи болят. И цепочка порвалась. Я не знаю, что делать.
— Я вам уже говорил: молитесь. Псалтирь читайте, акафист о усопших. И смиритесь. Вы не можете заставить душу не сниться вам, но вы можете изменить своё отношение. — Он помолчал, глядя на неё. — Знаете, что я вам скажу? Вы очень гордая. А может, эта женщина просто хочет, чтобы вы её простили за что-то? Или она вас? Подумайте.
Тоня задумалась. За что прощать? Они с тётей Любой никогда не ссорились, жили далеко, общались редко. Но в голову полезли мысли: а вдруг? Вдруг тётя Люба завидовала ей? Или наоборот, жалела? Или что-то недоговорённое осталось?
Она поставила свечу, заказала сорокоуст и ушла.
А через три дня, двенадцатого февраля, случилась синичка.
Они с мамой сидели на кухне, пили чай. Клавдия Семёновна приехала в гости, потому что забеспокоилась за дочь. И вдруг в окно постучали. Тоня подошла — за стеклом билась синичка, жёлтая грудка, чёрная шапочка, клювом тарабанит по стеклу. Мама перекрестилась.
— К добру, дочка, — сказала она. — Синичка к радости. К хорошим вестям. Может, Любушка, наконец успокоилась.
Тоня выдохнула так, будто из неё выпустили весь воздух. Она чуть не заплакала от облегчения.
— Мам, ты правда думаешь, что всё?
— Думаю, что да, — кивнула мать. — Птица в окно, это душа родственника прилетела проститься. Теперь она улетит, и всё наладится.
Тоня поверила. Она снова стала спать спокойно, даже ночник выключила. Плечи болели меньше. Виктор заметил перемену и обрадовался. Купил ей новую серебряную цепочку, уже потолще. Жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.
Но, как говорится, недолго музыка играла.
В воскресенье, перед самой Радоницей — родительским днём, когда все православные идут на кладбище поминать умерших, — Тоне снова приснилась тётя Люба.
И сон этот был самым странным из всех, потому что он не был страшным. Наоборот, он был почти светлым. Тоне приснилось, что она сидит на кухне в каком-то незнакомом доме, и тётя Люба, живая, здоровая, в своём любимом синем халате, вместе со своей старшей дочерью Надькой чистят картошку. Надька еще молодая, смеётся. Они болтают о чём-то своём, потом тётя Люба вытирает руки полотенцем и говорит: «Мы сейчас сходим, а ты картошку не трогай». И они выходят, а возвращаются уже с каким-то мужчиной — высоким, седым, в тёмном костюме. И Надька говорит, поворачиваясь к Тоне: «Смотри, у мамы жизнь налаживается. Она теперь не одна. Ты за неё не переживай».
И Тоня проснулась.
Она лежала и плакала. Плакала не от страха, а от какого-то огромного облегчения, смешанного с усталостью. Плечи болели снова — но не так, как раньше, а тупой, ноющей болью, будто кто-то снимал с них тяжёлый груз.
— Витька, — прошептала она. — Она больше не зовёт меня к себе. Она говорит, что у неё всё хорошо. У неё мужик появился там, понимаешь? Она с кем-то живёт теперь.
Виктор приподнялся на локте, глянул на неё как на умалишённую.
— То есть твоя мёртвая тётка нашла себе мужика на том свете? Ты совсем кукухой поехала, Тоня.
— Не смей! — закричала Тоня. — Ты не понимаешь! Она прощалась со мной! Это был последний сон, я знаю!
— Ты так уже пять раз говорила, — усмехнулся Виктор. — Ладно, спи.
Но Тоня не спала. Она сидела до утра, перебирая в голове все сны, все знаки, все цепочки и свечи. И к утру она приняла решение.
Она взяла телефон, позвонила директору магазина и сказала, что берёт неделю за свой счёт. Потом купила билет на автобус до той деревни, где была похоронена тётя Люба. Собрала сумку — немного еды, свечи, полотенце — и уехала.
Несколько часов в автобусе, потом три километра пешком от трассы до деревни, потому что рейсовый автобус туда не ходил. Она шла по разбитой дороге, мимо пустых полей и покосившихся домов, и думала о том, как боялась всю эту поездку. Боялась не автобуса, не дороги, а того, что увидит. Но теперь она шла и ничего не боялась — только плечи ныли, напоминая о каждом сне.
Кладбище было старое, заросшее деревьями. Могила тёти Любы — обвалившийся холмик, деревянный крест с табличкой, венки уже пожухли, ленточки обвисли. Тоня достала свечи, поставила в железную банку, зажгла. Достала хлеб, конфеты, разложила на тряпице и заговорила.
— Тёть Люба, здравствуй. Это я, Тоня. Прости, что не приехала раньше. Я боялась, дура старая. А ты меня всё во сне звала, я думала, что ты забрать меня хочешь. А ты, оказывается, просто поговорить хотела, да? Или попрощаться? Теперь у тебя жизнь наладилась, как ты мне показала. И я рада за тебя, честное слово. Только ты больше не снись мне, пожалуйста. У меня сердце не железное, я ещё на этом свете хочу пожить. Внуков понянчить, мужа уму-разуму научить. А если тебе что нужно — ну, дай знак, но не во сне. Лучше синичкой прилети, как в тот раз. Или воробьём. Я пойму.
Она помолчала, поплакала. Плечи вдруг перестали болеть в один момент, будто кто-то щёлкнул выключателем. Тоня даже растерялась, пошевелила лопатками, и ничего. Лёгкость, какой не было полгода.
— Вот так, — сказала она вслух. — Значит, услышала.
Она перекрестилась на крест, оставила на могиле конфеты и пошла обратно к дороге. Автобус должен был быть через четыре часа, но она решила не ждать на остановке, а пройтись по деревне. Посмотреть, где тётя Люба жила. Дом оказался заколоченным, окно выбито. Никто из детей не захотел его забирать, продать не могли, так и стоял. Тоня постояла у калитки, вздохнула и пошла дальше.
Вернулась домой поздно вечером. Муж встретил её на пороге с перекошенным лицом. То ли злым, то ли испуганным.
— Ты где шастала? Я тебе двадцать раз звонил!
— На кладбище ездила. К тёте Любе. А телефон выключила, чтобы не отвлекал.
— Офигела совсем? — заорал он. — Одна, в такую даль? Ты хоть предупредить могла! Я уже морги обзванивать собрался!
— Вить, тихо, — сказала Тоня. — Всё закончилось. Больше не будет снов. Я с ней поговорила, она поняла.
Виктор хотел ещё что-то сказать, но посмотрел на жену и замолчал. Она стояла перед ним уставшая, но глаза у неё были ясные, без тёмного страха, который поселился в них после первых снов.
— Ну, проходи уже, — буркнул он. — Ужин на плите, разогрей, если хочешь. А я спать.
Тоня разогрела картошку, съела, вымыла посуду и легла в кровать. Ночник не включила. Закрыла глаза и заснула без сновидений, глубоким, крепким сном.
Тётя Люба больше никогда ей не снилась.
Но иногда, особенно в солнечное утро, к окну прилетала синичка. Стучала клювом по стеклу, заглядывала внутрь чёрной бусинкой глаза, а потом улетала. И Тоня в такие моменты улыбалась, крестилась и шептала: «Здравствуй, тёть Люба. Спасибо, что навестила».
А плечи у неё больше никогда не болели.