— Мам, ты отложила? Мне Илюшке за репетитора нужно до пятницы десятку внести, иначе нас в другую группу переведут, — Оксана говорила громко, стряхивая снег с замшевых сапог прямо на коврик в прихожей.
Я сидела на кухне и смотрела на веер купюр. Ровно двадцать две тысячи. Шесть я сразу убрала в жестяную банку — за коммуналку нужно платить день в день. Оставалось шестнадцать. Десять требовала дочь. На месяц жизни мне оставалось шесть тысяч. Двести рублей в день на еду и таблетки от давления.
— Отложила, — сказала я, не поднимая глаз.
Оксана прошла на кухню, привычным жестом сгребла деньги со стола и сунула в карман пуховика.
— Ты же понимаешь, мам, это для ребенка. У Кости на работе опять премии срезали, мы вообще на мели. Тянем из последних сил, — она театрально вздохнула, поправила воротник. — Ладно, я побежала, дел по горло.
Я проводила ее взглядом, подошла к холодильнику. На нижней полке лежала половина кочана капусты и пачка дешевого творога по акции.
Через неделю Илюша прибежал ко мне после уроков. Оксана позвонила утром, сказала, что они с мужем задерживаются, попросила покормить.
Я сварила суп из куриного остова, набросала туда картошки побольше, чтобы сытнее. Внук ел быстро, болтал ногами под столом.
— Бабуль, а мы в воскресенье в торговый центр ездили, — рассказывал он, вылавливая ложкой картошку. — Папа себе новую приставку купил, к телевизору. Огромную такую! А мама ругалась, что он много потратил.
Я замерла у плиты с половником в руке.
— Приставку? — переспросила я тихо.
— Ага. А потом мама пошла и купила себе куртку. Сказала, что раз папе можно, то и ей надо стресс снимать. Белую, пушистую. Мы потом еще в ресторане пиццу ели, там еще такие креветки были, вкусные.
Суп в тарелке тихо остывал. Я смотрела на худенькие плечи внука и чувствовала, как внутри разливается тяжелая, ледяная пустота. Никаких слез. Только сухой, колючий холод.
Я вспомнила, как вчера в аптеке пересчитывала мелочь, чтобы хватило на самые дешевые таблетки, потому что от тех, что выписал врач, пришлось отказаться. Вспомнила замшевые сапоги Оксаны. И ее тяжелый вздох.
Оксана пришла в субботу. На ней была та самая белая, пушистая куртка. От нее пахло дорогими духами — сладкими, тяжелыми.
— Мам, ставь чайник, — скомандовала она с порога. — Я на минутку. У Илюши там секция по плаванию нарисовалась, надо еще пять тысяч. Ты же со следующей пенсии добавишь? Я заранее сказать пришла, чтобы ты рассчитывала. Мы вообще пустые сидим.
Она села за стол, не снимая куртки. Я стояла у окна.
— Нет, — сказала я ровным голосом.
Оксана осеклась. Посмотрела на меня с недоумением.
— Что «нет»?
— У меня нет денег на плавание. И на репетитора больше нет.
Она нахмурилась. Лицо ее начало покрываться красными пятнами раздражения.
— Мам, ты издеваешься? Это твой внук! Я тебе русским языком говорю, мы с Костей еле выживаем. Ты хочешь, чтобы ребенок в развитии отставал?
Я подошла к столу, оперлась о него руками и посмотрела ей прямо в глаза.
— Как приставка работает? Не виснет?
Оксана моргнула. Красные пятна на ее щеках побледнели.
— Какая… какая приставка?
— Огромная такая. К телевизору, — я говорила тихо, почти шепотом, но каждое слово падало в тишину кухни, как камень. — И куртка пушистая. Хорошо греет? Стресс снимает?
Она открыла рот, закрыла его. Пальцы судорожно вцепились в край пушистого воротника.
— Это… это Илья наболтал? — голос ее дрогнул, она попыталась перейти в наступление. — Он ребенок, он фантазирует! Ему показалось!
— Пицца с креветками ему тоже показалась? — я не отводила взгляд. — Ты приходишь сюда, плачешься, забираешь мои деньги на еду, а потом идешь снимать стресс в торговый центр. Ты покупаешь шмотки на те деньги, на которые я должна была купить себе таблетки.
— Ты… ты все не так поняла! — взвизгнула Оксана, резко вскакивая со стула. — Мы работаем! Имеем право хоть раз расслабиться!
— Вы имеете право на всё, — я выпрямилась. — За свой счет.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Привычная схема рухнула. Не было виноватой матери, не было спасительных оправданий. Была только голая, неприглядная правда, от которой нельзя было отмахнуться.
Оксана попятилась к коридору. Лицо ее скривилось, словно она съела лимон. Она попыталась изобразить гордость, но получилась только жалкая растерянность.
— Да подавись ты своими копейками, — прошипела она, пытаясь сохранить лицо, но голос предательски сорвался на писк.
Хлопнула входная дверь.
Я стояла на кухне одна. В квартире было тихо. Подошла к столу, собрала крошки от вчерашнего хлеба и выбросила в раковину. Потом открыла шкафчик, достала банку хорошего черного чая, который хранила нетронутым больше года на особый случай, и щедро насыпала в заварочный чайник.