Роман
Пролог. Чайка над Ладогой
Остров встретил их криками чаек. Они кружили над монастырскими куполами, над серой водой, над причалом, где только что ошвартовался катер «Святой Николай». Было начало октября, и Ладога дышала холодом, предвещая скорые штормы.
Последней на причал ступила женщина в длинном чёрном пальто. Она задержалась на мгновение, поправила воротник и огляделась с таким видом, будто искала кого-то в толпе встречающих. Но встречающих не было. Только монах в чёрном подряснике, что-то объяснявший капитану, да чайки.
Женщина подхватила саквояж и быстрым шагом направилась к видневшейся вдали гостинице — старому каменному зданию, перестроенному из бывшего скита. Ветер трепал её тёмные волосы, но она не оборачивалась.
Через полчаса катер ушёл обратно на материк. Начинался шторм.
Никто из прибывших в тот день не знал, что судно это было последним. Что связь с большой землёй оборвётся на трое суток, и за это время на острове произойдёт убийство, которое потрясёт всю страну.
И что у убийцы не будет алиби. Потому что алиби не будет ни у кого.
Глава 1. Приглашение
Александр Ильич Рощин получил письмо в понедельник.
Оно пришло не по электронной почте, не через мессенджер, а самой настоящей бумажной почтой — в плотном конверте кремового цвета, с сургучной печатью, на которой была выдавлена буква «Н». Такого с ним не случалось никогда. В эпоху, когда даже повестки в суд приходят на «Госуслуги», сургучная печать выглядела не старомодно, а вызывающе.
Рощин повертел конверт в руках, хмыкнул и вскрыл его перочинным ножом. Внутри лежал лист плотной бумаги с водяными знаками и текст, написанный от руки чернилами:
«Уважаемый Александр Ильич!
Приглашаю Вас провести уик-энд в моём скромном имении на острове Валаам. В программе: охота, рыбалка, интересные собеседники и одна загадка, которая, смею надеяться, Вас заинтересует. Все расходы беру на себя. Катер ожидает Вас в Приозерске в пятницу, 14 октября, в 10:00.
С искренним уважением,
Николай Алексеевич Нестеров»
Рощин прочитал письмо дважды. Фамилия «Нестеров» была ему знакома. Николай Алексеевич Нестеров — миллиардер, владелец сети клиник и медицинских центров, меценат, филантроп и, по слухам, человек с тёмным прошлым. В прессе его называли «русским Говардом Хьюзом»: он редко появлялся на публике, жил в своём имении на Валааме и тратил огромные суммы на благотворительность. Но была и другая сторона: ходили слухи, что состояние Нестерова сколочено на операциях, не имеющих ничего общего с медициной. Впрочем, слухи всегда оставались только слухами.
Рощин отложил письмо и задумался. Ему было сорок семь. Двадцать лет он прослужил в Следственном комитете, прошёл путь от следователя районного отдела до начальника управления по особо важным делам, раскрыл десятки сложнейших преступлений, включая серийные убийства и коррупционные схемы на миллиарды. Три года назад он ушёл в отставку — не по собственному желанию, а после того, как его последнее дело привело к аресту высокопоставленного чиновника, а потом это дело развалилось в суде «за отсутствием состава». Рощин знал, что состав был, но его просто слили. И тогда он написал рапорт и ушёл.
Теперь он жил один в старой квартире на Петроградской стороне, консультировал частных клиентов и пил виски по вечерам. Денег хватало, но жизнь потеряла вкус.
Письмо от Нестерова было странным. Слишком странным, чтобы его проигнорировать.
Рощин набрал номер старого друга в Следственном комитете.
— Слушай, Гриша, что ты знаешь о Нестерове? Николае Алексеевиче?
В трубке помолчали.
— Саш, а зачем тебе?
— Приглашает на уик-энд. На Валаам. Сургучная печать, чернила — всё как в старые добрые времена.
— Саш, — голос Гриши стал серьёзным, — я бы на твоём месте не ездил. Нестеров — мутный тип. Мы им интересовались пару лет назад, но сверху пришло указание «не беспокоить». Понимаешь?
— Понимаю. Но я уже в отставке. Что мне сделают — уволят?
Гриша вздохнул.
— Ну смотри. Если что — сразу звони. Хотя на Валааме связи нет, сам знаешь.
Рощин положил трубку и посмотрел на конверт. Потом налил себе виски, сделал глоток и сказал вслух:
— А почему бы и нет?
Глава 2. Остров
Катер «Святой Николай» отчалил от пристани в Приозерске ровно в десять. Кроме Рощина, на борту было ещё восемь пассажиров.
Первого он заметил сразу — высокий, атлетически сложенный мужчина с военной выправкой. Он стоял на носу, глядя вперёд, и курил трубку. Рощину показалось, что он его где-то видел, но не мог вспомнить где.
Рядом с ним, на скамейке, сидела пожилая дама в элегантном пальто и с дорогой сумочкой. Лицо её было властным, с тонкими поджатыми губами — лицо человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. Дама нервничала, постоянно поглядывала на часы и вздыхала.
Чуть поодаль расположился молодой человек в очках — то ли студент, то ли аспирант. Он уткнулся в книгу, но Рощин заметил, что страницы он не переворачивает. Слушает.
На корме сидели ещё двое: полная женщина лет пятидесяти с добродушным лицом и маленький, юркий мужчина с бегающими глазами. Они, судя по всему, были знакомы — тихо переговаривались, иногда бросая взгляды на остальных.
Ближе к рубке стояла девушка, которая привлекла внимание Рощина больше всех. Высокая, с резкими, почти скульптурными чертами лица, в длинном чёрном пальто. Она смотрела на волны с таким выражением, будто мысленно была где-то далеко. В руке она держала саквояж, и пальцы её были напряжены, как перед прыжком.
— Игнат, — вдруг раздался голос за спиной Рощина.
Он обернулся. К нему обращался мужчина лет шестидесяти с седыми висками и усталыми, но проницательными глазами. Он представился как Аркадий Семёнович Фогель, адвокат из Москвы.
— Я знаю, кто вы, — сказал он, пожимая руку. — Рощин, бывший следователь. О вашем последнем деле ходили легенды. Жаль, что так закончилось.
— Мне тоже жаль, — сухо ответил Рощин. — А вы, значит, тоже приглашены?
— Как и все здесь. Кстати, интересная компания, не находите? Военный, судя по выправке — генерал. Старуха — бывший судья, я её помню по процессам. Молодой человек — возможно, журналист. Полная дама — домработница или кухарка. Маленький — явно коммерсант, слишком нервный для интеллигента. А девушка... — Фогель задумался. — Девушка — загадка.
Рощин посмотрел на девушку в чёрном пальто. Она, словно почувствовав взгляд, обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был холодным, оценивающим — так смотрят снайперы или профессиональные игроки в покер.
— Кто она? — спросил Рощин.
— Понятия не имею, — ответил Фогель. — Но Нестеров не приглашает случайных людей. У каждого здесь — своя роль. И своя тайна.
Через два часа показался Валаам. Монастырские купола сияли в лучах осеннего солнца, чайки кружили над причалом, и всё это выглядело как открытка — слишком красиво, чтобы быть настоящим.
Катер причалил. На берегу их встречал человек в чёрном — монах или охранник, издали не разобрать.
— Добро пожаловать на Валаам, — произнёс он, и голос его прозвучал почему-то как предостережение. — Господин Нестеров ждёт вас в усадьбе. Следуйте за мной.
Гости один за другим сошли на берег. Рощин замешкался, пропуская вперёд Фогеля, и вдруг услышал тихий голос у самого уха. Девушка в чёрном пальто поравнялась с ним и прошептала:
— Здесь кто-то умрёт.
Он резко обернулся, но она уже прошла вперёд, не оборачиваясь.
Чайки кричали над головой, как будто подтверждая её слова.
Глава 3. Хозяин и гости
Усадьба Нестерова оказалась неожиданно скромной — двухэтажный каменный дом с деревянной пристройкой, больше похожий на охотничий домик, чем на особняк миллиардера. Внутри, правда, всё было обставлено с безупречным вкусом: старинная мебель, камин, книжные шкафы до потолка, на стенах — картины русских передвижников. Пахло деревом и воском.
Хозяин встретил гостей в гостиной. Николай Алексеевич Нестеров оказался невысоким, худощавым человеком с острым, как птица, лицом и цепкими тёмными глазами. На вид ему было лет шестьдесят, но двигался он легко, почти по-юношески. Одет был в домашний бархатный пиджак и шейный платок — деталь, которую Рощин отметил сразу. Такие платки носят люди, у которых проблемы с горлом или которые хотят скрыть шрам.
— Господа, — Нестеров обвёл гостей взглядом, и Рощин заметил, что он смотрит на каждого по-особенному, словно знает о них что-то, чего не знают они сами, — я рад приветствовать вас на Валааме. Позвольте представить вас друг другу, хотя, подозреваю, многие из вас уже знакомы заочно.
Он подошёл к высокому военному, который курил трубку.
— Генерал-лейтенант в отставке Павел Сергеевич Горчаков. Герой двух войн, кавалер ордена Мужества. Ныне — эксперт по безопасности.
«Точно, — вспомнил Рощин, — Горчаков. Командовал спецоперацией в Сирии. Потом — громкая отставка, связанная с каким-то скандалом».
— Софья Эдуардовна Бергер, — продолжил Нестеров, подойдя к пожилой даме, — председатель коллегии по гражданским делам Верховного суда в отставке. Легенда отечественной юриспруденции.
Дама сухо кивнула. Её лицо оставалось непроницаемым.
— Игнат Дмитриевич Завьялов, — Нестеров указал на молодого человека в очках, — талантливый журналист-расследователь. Его статьи о коррупции в медицинской сфере наделали много шума.
Молодой человек поправил очки и нервно улыбнулся.
— Аркадий Семёнович Фогель, адвокат. Представлял интересы многих... скажем так, неоднозначных клиентов. И всегда успешно.
Фогель поклонился с лёгкой иронией.
— Елена Викторовна Севрюгина, — полная женщина добродушно улыбнулась, — лучший шеф-повар, которого я когда-либо встречал. Она будет кормить нас в эти дни.
— Глеб Романович Шпак, — Нестеров указал на маленького, нервного мужчину, — предприниматель. Его компания занимается поставками медицинского оборудования.
Шпак кивнул, но глаза его продолжали бегать по сторонам.
— И наконец, — Нестеров подошёл к девушке в чёрном пальто, — Маргарита Валерьевна Кольцова. Психиатр, криминалист, специалист по аномальному поведению.
Девушка холодно посмотрела на присутствующих и коротко кивнула.
— И, разумеется, — Нестеров повернулся к Рощину, — Александр Ильич Рощин, бывший следователь по особо важным делам. Человек, который раскрыл «Дело зеркал» и «Убийцу из Петергофа».
Рощин наклонил голову. Он не любил, когда ему напоминали о его прошлых заслугах — они были оплачены слишком дорого.
— А теперь, — Нестеров сделал паузу, — вы, конечно, спросите: зачем я собрал вас здесь? Ответ прост: завтра в полдень я сделаю заявление, которое изменит всё. А пока — ужин и отдых. Завтра будет трудный день.
Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.
Рощин заметил, что генерал Горчаков и адвокат Фогель обменялись взглядами, которые не предназначались для посторонних. Завьялов, журналист, что-то быстро строчил в телефоне, хотя связи на острове не было. Софья Эдуардовна Бергер поджала губы и отвернулась к окну. Маргарита Кольцова стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на Нестерова с выражением, которое Рощин не мог расшифровать.
Вечером, за ужином, Рощин попытался заговорить с Кольцовой, но она ответила односложно и быстро вышла из-за стола. Завьялов, напротив, оказался разговорчивым и выпил лишнего. Генерал Горчаков и адвокат Фогель весь вечер о чём-то тихо беседовали в углу. Софья Эдуардовна удалилась в свою комнату первой, сославшись на головную боль. Шпак нервничал и постоянно поглядывал на часы.
Нестеров за ужином не появился. Елена Викторовна, повариха, сказала, что хозяин плохо себя чувствует и просил его не беспокоить.
Рощин поднялся в свою комнату на втором этаже около полуночи. Дом был старым, с деревянными полами и скрипучими лестницами — любой шаг был слышен за три комнаты. Он лёг в кровать, но заснуть не мог. Слова Маргариты Кольцовой на причале — «Здесь кто-то умрёт» — звучали в голове, как заезженная пластинка.
Около трёх часов ночи он услышал крик. Пронзительный, женский, полный ужаса.
Рощин вскочил, схватил пистолет (он всегда носил его с собой, по старой привычке) и бросился в коридор.
Там уже стояла Елена Викторовна в ночной рубашке, прижав руки ко рту. Из двери в конце коридора — двери в кабинет Нестерова — лился тусклый свет.
Рощин рванул дверь.
Нестеров лежал на полу, лицом вниз, раскинув руки. В центре спины, между лопаток, торчала рукоятка ножа — старинного, с серебряной инкрустацией. На ковре растеклось тёмное пятно.
Рощин присел, проверил пульс. Его не было. Тело уже начало остывать.
В кабинет один за другим вбегали остальные гости. Генерал Горчаков, в халате, но с идеально прямой спиной. Фогель, бледный, но собранный. Завьялов, с трясущимися руками. Софья Эдуардовна, в пеньюаре, с выражением холодного ужаса на лице. Шпак, заикающийся и готовый потерять сознание.
Маргариты Кольцовой среди них не было.
Рощин оглядел комнату. Окна кабинета были закрыты и заперты изнутри. Дверь — единственный вход. На столе лежал лист бумаги с надписью от руки: «Простите меня. Я не мог иначе. Н.»
Рощин наклонился, рассмотрел нож. И вдруг понял, что уже видел этот нож. Сегодня вечером, за ужином. Он лежал на столе — им резали сыр.
— Никому не выходить из дома, — произнёс он. — Труп обнаружен в запертой изнутри комнате. Убийца — среди нас.
За окнами бушевал шторм. Связи с материком не было. Помощи ждать неоткуда.
И Рощин понял: то, что случилось, — только начало.
Глава 4. Исчезновение Маргариты Кольцовой
Первым делом Рощин проверил замок на двери кабинета. Это был старый, массивный засов, который запирался только изнутри. Снаружи дверь открыть без ключа было невозможно, а ключ торчал в скважине с внутренней стороны. Окна — заперты на шпингалеты, стёкла целы. Каминная труба слишком узка, чтобы в неё мог пролезть человек. Кабинет был герметично изолирован — классическая «запертая комната».
Рощин оглядел присутствующих.
— Где Кольцова?
Гости переглянулись. Елены Викторовны уже не было в коридоре — она спустилась вниз, чтобы вызвать полицию по спутниковому телефону, но связи, как и предупреждали, не было. Антенну сорвало штормом.
Генерал Горчаков первым взял себя в руки.
— Я осмотрю её комнату.
Он поднялся на третий этаж первым, Рощин — за ним. Дверь в комнату Маргариты Кольцовой была приоткрыта. Внутри никого не было. Кровать не смята, саквояж стоит у стены, нетронутый. На столе — стопка книг по криминальной психиатрии. Ноутбук закрыт. Окно распахнуто, и ветер колышет занавеску.
Рощин выглянул наружу.
— Третий этаж, — констатировал он. — Если она выпрыгнула, то должна была разбиться. Но внизу никаких следов.
Горчаков мрачно кивнул.
— Она либо сбежала, либо...
— Либо её убрали, — закончил Рощин. — Но кто и как?
Они спустились в гостиную, где остальные гости сидели в напряжённом молчании. Завьялов нервно курил одну сигарету за другой. Шпак пил воду стаканами, и руки у него дрожали. Софья Эдуардовна сидела с прямой спиной, как на процессе, и молчала. Фогель расхаживал по комнате, заложив руки за спину.
— Итак, — начал Рощин, — у нас убит хозяин дома в запертой изнутри комнате. Исчезла одна из гостей, психиатр Кольцова. Оружие — нож для сыра, который вечером лежал на обеденном столе. Предсмертная записка, написанная рукой Нестерова, в которой он просит прощения и говорит, что «не мог иначе». В комнате всё заперто. Связи нет. Шторм отрезал нас от мира.
Он обвёл глазами присутствующих.
— Классическая детективная загадка. Но здесь, в отличие от романов, мы не читатели. Мы — участники. И убийца действительно среди нас.
— Или убийца — сама Кольцова, — резко сказал Горчаков. — Она сбежала через окно. Возможно, у неё была верёвка или что-то ещё.
— С третьего этажа? — усомнился Фогель. — Девушка не выглядела как каскадёр.
— Она психиатр, — подал голос Завьялов. — Я слышал, она работала с опасными преступниками. Может, она сама... не в себе?
— Все предположения — потом, — отрезал Рощин. — Сейчас нам нужно осмотреть дом и найти Кольцову. Живой или мёртвой. И ещё: нужно понять, что за заявление собирался сделать Нестеров завтра в полдень.
— Откуда вы знаете про заявление? — подняла бровь Софья Эдуардовна.
— Он сказал это всем нам перед ужином. «Завтра в полдень я сделаю заявление, которое изменит всё». Мне казалось, это слышали все.
Все замолчали.
— Я не слышал, — вдруг сказал Шпак. — Я... я немного опоздал к началу, когда он говорил. Задержался в комнате.
— И я не слышал, — нахмурился Горчаков. — Я вышел покурить перед ужином и вернулся позже.
— И я, — эхом отозвалась Софья Эдуардовна. — Я поднималась в комнату за платком.
Рощин и Фогель переглянулись.
— Интересно, — произнёс адвокат. — Получается, из всех присутствующих слова Нестерова о заявлении слышали только вы, я и, возможно, Кольцова?
— И Завьялов, — добавил Рощин, глядя на журналиста. — Он сидел в углу с телефоном, но наверняка всё записывал.
Завьялов кивнул, нервно поправил очки.
— Да, я слышал. Но что именно он хотел объявить — не знаю. Он не уточнял.
Рощин подошёл к камину, обвёл взглядом собравшихся. Семь человек. Плюс исчезнувшая Кольцова. Плюс убитый Нестеров. И ещё Елена Викторовна, повариха, которая сейчас пытается безуспешно дозвониться до материка.
— Тогда давайте проверим, — сказал он. — У каждого из вас был мотив. У каждого — возможность. И у каждого — своя тайна. Я предлагаю не играть в жмурки. Расскажите, зачем Нестеров пригласил именно вас. Начистоту.
В комнате повисла тишина — та самая, звенящая, которая бывает только перед бурей.
Первым нарушил её Горчаков. Он тяжело опустился в кресло, потёр переносицу.
— Хорошо, — сказал он. — Я начну.
Глава 5. Исповедь генерала
Горчаков сидел в кресле, прямой, как на параде, но лицо его выдавало — желваки ходили под кожей, а пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели.
— Нестеров пригласил меня, потому что я был его должником, — начал он глухо. — Не в денежном смысле. В моральном. Двадцать лет назад, в девяносто девятом, я командовал спецоперацией в Дагестане. Мы выбивали боевиков из горного аула. Потери были большие, и я принял решение накрыть ущелье артиллерией. Накрыли. Боевиков уничтожили. Но вместе с ними погибли заложники, которых они гнали перед собой как живой щит. Об этом не писали в газетах. Дело замяли. Меня представили к ордену Мужества.
Он замолчал, глядя в одну точку перед собой.
— Нестеров каким-то образом узнал правду. У него были документы — подлинные, из военного архива. Список погибших заложников. И он предложил мне сделку: я помогаю ему с безопасностью, а он молчит. Я согласился. Думал — отработаю пару лет и уйду. Но он не отпускал. Каждый год напоминал, что у него есть эти бумаги. Что если они всплывут — меня не просто лишат звания. Меня отдадут под трибунал.
В гостиной стояла мёртвая тишина. Завьялов перестал курить и застыл с сигаретой в руке. Шпак, казалось, забыл, как дышать.
— Вчера вечером, перед ужином, — продолжил Горчаков, — Нестеров сказал мне, что завтрашнее заявление касается меня. Что он собирается передать документы в прокуратуру. Я спросил — почему сейчас? Он ответил: «Потому что я умираю. И хочу уйти с чистой совестью». Чистая совесть! — генерал горько усмехнулся. — У человека, который двадцать лет держал меня на крючке!
— И вы его убили, — тихо произнесла Софья Эдуардовна.
Горчаков резко повернулся к ней.
— Нет! Я не убивал. Я хотел. Бог свидетель — хотел. Но не сделал этого. Я солдат, а не палач. Я думал — поговорю с ним утром, попробую убедить. Но не успел.
Рощин внимательно смотрел на генерала. В его словах была правда — та самая, горькая, которую трудно придумать. Но была и злость. Сильная злость, способная толкнуть на что угодно.
— Где вы были между полуночью и тремя часами ночи? — спросил он.
— В своей комнате. Пил виски и думал. Потом разделся, лёг, но не спал — слышал, как бушует шторм.
— Кто-нибудь может подтвердить?
Горчаков покачал головой.
— Нет. Я был один.
Рощин перевёл взгляд на Фогеля.
— Аркадий Семёнович, ваша очередь.
Глава 6. Исповедь адвоката
Фогель перестал расхаживать и остановился у камина, опершись локтем о мраморную полку. В отблесках огня его лицо казалось маской — непроницаемой, спокойной, какой и должна быть маска хорошего адвоката.
— Я защищал Нестерова. Дважды. Первый раз — пятнадцать лет назад, когда его обвиняли в незаконной трансплантации органов. Дело развалилось в суде за недостатком улик, но... — он сделал паузу, — улик было достаточно. Просто я знал, как их спрятать. Второй раз — семь лет назад. Мошенничество с благотворительным фондом. Тоже удалось замять. Нестеров платил мне огромные гонорары и так же, как генерала, держал на крючке: у меня были профессиональные тайны, которые он мог обнародовать в любой момент. Я бы потерял лицензию. Сел бы сам.
— И он тоже предупредил вас о завтрашнем заявлении? — спросил Рощин.
— Да. Он позвонил мне две недели назад и сказал: «Аркадий, я всё расскажу. Просто хочу, чтобы ты знал». Я пытался его отговорить. Бесполезно. Он был одержим идеей очищения. Говорил, что болен, что жить осталось меньше года, и хочет «предстать перед Богом с лёгким сердцем».
— Где вы были в момент убийства?
Фогель развёл руками.
— У себя в комнате. Читал «Преступление и наказание». Ирония судьбы, не правда ли?
— Кто-нибудь может это подтвердить?
— Только Достоевский. Но он пока не даёт показаний.
Рощин не улыбнулся. Он повернулся к Софье Эдуардовне Бергер.
— Теперь вы, уважаемая.
Глава 7. Исповедь судьи
Софья Эдуардовна поджала губы, как будто пробовала на вкус лимон, и заговорила сухим, бесцветным голосом, каким зачитывают приговоры.
— Я знала Нестерова дольше всех здесь присутствующих. Тридцать лет назад я вела его первое дело. Тогда он был молодым врачом-хирургом в районной больнице, и его обвиняли в смерти пациента на операционном столе. Я была судьёй. Я оправдала его.
Она замолчала, и в тишине было слышно, как трещит огонь в камине.
— Через несколько лет я узнала, что тот пациент умер не от ошибки врача. Нестеров провёл операцию намеренно неправильно. Пациент был его соперником — они не поделили женщину. И Нестеров убил его на операционном столе, а я его оправдала.
Горчаков тихо, но отчётливо выругался. Завьялов выронил сигарету.
— Я узнала правду слишком поздно, — продолжила Бергер. — Дело уже было закрыто, срок давности истёк. Но Нестеров хранил доказательства. И когда я стала председателем коллегии Верховного суда, он пришёл ко мне с этими документами. Сказал: «Софья Эдуардовна, мы с вами связаны навеки. Вы вынесете правильные решения по моим делам, а я сохраню вашу репутацию». Так я стала его ручной судьёй. Четырнадцать лет я выносила приговоры, которые были нужны ему. Оправдывала его партнёров, сажала его конкурентов. Четырнадцать лет ада.
— И вчера он сказал вам, что заявление коснётся вас? — спросил Рощин.
— Да. Он сказал: «Завтра я освобожу нас обоих». Я спросила — как? Он ответил: «Узнаете».
Бергер подняла глаза, и в них блеснула сталь.
— Я могла его убить. Планировала даже. Но кто-то меня опередил. И я хочу знать — кто.
Глава 8. Тайна Шпака
Маленький предприниматель трясся, как осиновый лист под ветром, но Рощину показалось, что за этим тремором скрывается не только страх.
— Я... я всего лишь поставлял оборудование для его клиник, — начал он, запинаясь. — Томографы, аппараты ИВЛ, хирургические столы. Честный бизнес! Ну, почти честный... Иногда завышал цены, но кто не завышает? Это же Россия!
— Ближе к делу, — сухо произнёс Рощин.
— Нестеров знал о приписках. У него были счета, накладные, всё. Грозился сдать налоговикам и в Следственный комитет. Но взамен требовал, чтобы я бесплатно поставлял технику в его благотворительный фонд. Якобы для детских больниц. А на самом деле... — Шпак понизил голос до шёпота, — на самом деле это оборудование уходило на чёрный рынок. В Африку, на Ближний Восток. Нестеров зарабатывал на этом миллионы, а я был просто винтиком. Но доказать ничего не мог — все документы оформлены так, что крайним оставался я.
— И вчера он объявил, что сдаст вас?
— Нет, — Шпак вдруг перестал трястись и посмотрел Рощину прямо в глаза. — В том-то и дело. Он сказал, что прощает меня. Что завтра я узнаю подробности. И что мне больше не придётся бояться. Понимаете? Не придётся бояться! Я не мог его убить! Он был моим освобождением!
Рощин задумался. Мотивы Шпака, в отличие от других, не были очевидными. Если Нестеров действительно обещал ему свободу от шантажа — зачем ему убивать? Разве что... обещание было ложью?
Глава 9. Что скрывает повариха
Елена Викторовна Севрюгина спустилась в гостиную, когда Рощин уже собирался идти за ней. Лицо её было красным от слёз, но держалась она с неожиданным достоинством.
— Я любила его, — сказала она просто, и в комнате снова стало тихо. — Не как хозяина. Как мужчину. Мы познакомились десять лет назад, когда меня, бывшего шеф-повара ресторана «Метрополь», уволили за то, что я не смогла угодить какому-то чиновнику. Нестеров взял меня к себе. Платил хорошо. Относился с уважением. Иногда мы разговаривали ночами — он не спал, мучился болями, и я заваривала ему травяной чай. И однажды... однажды всё случилось. Это не было романом в обычном смысле. Просто два одиноких человека, которые иногда нуждались друг в друге.
— Вы знали о его тёмных делах? — спросил Рощин.
— Догадывалась. Но я не лезла. Я просто готовила еду. И слушала, когда ему нужно было выговориться. В последние месяцы он много говорил о смерти. О том, что хочет успеть исправить ошибки. Что болен и что врачи дают ему от силы год. Однажды он сказал: «Если я умру, пусть это будет не напрасно. Пусть моя смерть что-то изменит». Я не придала значения. А теперь... — она всхлипнула, — теперь я думаю: он знал. Знал, что его убьют. И хотел этого.
— Почему вы так думаете?
— Потому что за час до смерти он позвал меня и попросил: «Лена, что бы ни случилось, помни — я сам выбрал этот путь. Не вини никого». Я подумала — он о болезни. А он... он, наверное, о смерти.
Рощин нахмурился. Нестеров предвидел убийство? Или сам его организовал? Но зачем? И как это связано с запертой комнатой?
Глава 10. Журналист и его правда
Завьялов, которого Рощин оставил напоследок, выглядел хуже всех. Молодой журналист был бледен до синевы, очки его запотели от пота, а руки, когда он говорил, выписывали в воздухе нервные зигзаги.
— Я... я не был шантажирован, — сказал он с вызовом. — Я был здесь единственным, кто пришёл за правдой!
— Поясните, — потребовал Рощин.
— Полгода назад я начал расследование о «медицинской мафии». Вышел на Нестерова. Собрал компромат на него и на всех вас! — он обвёл рукой присутствующих. — Генерал — военный преступник. Судья — коррупционерка. Адвокат — мошенник. Предприниматель — расхититель. Все вы на крючке у Нестерова, и я собирался всё это опубликовать!
— И что же вам помешало? — спокойно спросил Фогель.
— Нестеров вышел на меня сам. Пригласил сюда. Сказал, что даст мне материал, который взорвёт страну. Что я смогу написать книгу, стать знаменитым. Я согласился. Но теперь... — он запнулся, — теперь я понимаю: я был просто пешкой. Он использовал нас всех. Для чего-то.
— Для чего? — спросил Рощин.
Завьялов покачал головой.
— Не знаю. Но у него был дневник. Он вёл его каждый день. Я видел, как он писал его вечером. Если мы найдём дневник — мы узнаем всё.
Рощин встал.
— Дневник. Конечно. Мы должны найти его. И ещё — Кольцову. Она пропала, но я не верю, что она сбежала через окно. Она знала что-то важное, и кто-то хотел заставить её замолчать. Мы разделимся: генерал и Фогель — осмотрите чердак и подвал. Завьялов и Шпак — проверьте сад и прилегающие постройки. Бергер и Севрюгина — обыщите комнаты гостей. Я беру на себя кабинет Нестерова.
Все молча кивнули. Впервые за эту ночь они действовали как команда.
Глава 11. Второй труп
Через двадцать минут раздался крик.
Кричал Шпак. Его голос, высокий и визгливый, летел из сада, перекрывая шум шторма.
Все бросились на звук.
Маргариту Кольцову нашли в беседке, увитой диким виноградом, у самого обрыва над Ладогой. Она сидела, прислонившись спиной к деревянной колонне, и смотрела вперёд остановившимися глазами. На её горле багровел странный след — не от верёвки, не от пальцев, а будто кто-то провёл по коже раскалённым прутом. И в остывающей руке она сжимала записку.
Рощин осторожно, стараясь не касаться пальцев, развернул её.
На мятом клочке бумаги было написано всего четыре слова. Почерк был тот же, что и в предсмертной записке Нестерова:
«Она знала. Теперь молчит. Н.»
Шторм выл над Ладогой, как голодный зверь. Два трупа. Запертый остров. Семь подозреваемых, у каждого из которых был мотив. И убийца, который продолжал дышать им в затылок.
Глава 12. Дневник Нестерова
Дневник нашли в кабинете, в потайном ящике стола за фальшивой панелью. Рощин, осматривавший комнату с пристрастием профессионального следователя, заметил, что одна из деревянных панелей отходит на миллиметр, и надавил на неё. Ящик выехал бесшумно, открыв толстую тетрадь в кожаном переплёте.
Он раскрыл её. Почерк Нестерова — мелкий, нервный, с наклоном влево, какой бывает у скрытных людей. Даты. Записи за последний год.
12 января. Последнее обследование подтвердило: метастазы пошли в позвоночник. Врачи дают от восьми до двенадцати месяцев. Я не боюсь смерти, но боюсь уйти, не исправив того, что натворил. Как же много я натворил.
3 марта. Сегодня говорил с отцом Михаилом. Он сказал: «Покаяние требует не только слов, но и действий. Если ты хочешь получить прощение — освободи тех, кого держишь». Я держу многих. Слишком многих.
17 мая. Составил список. Восемь человек, которых я шантажировал или использовал. Все они — не святые. Но я сделал их хуже, чем они были. Я превратил их в рабов. Теперь пришло время освободить их.
2 июля. Горчаков. Боевой генерал, который по моей милости живёт под дамокловым мечом. Пора снять этот меч.
18 августа. Бергер. Умная, жёсткая женщина, продавшая душу за моё молчание. Она даже не знает, что я давно уничтожил все улики по её делу. Просто не сказал ей об этом.
5 сентября. Шпак. Жалкий человечек, но он не преступник, просто трус. Я заставил его помогать мне с чёрным рынком. Хватит.
20 сентября. Кольцова. Самая загадочная из всех. Она не моя жертва — скорее, мой палач. Я сам пригласил её, чтобы она оценила моё психическое состояние и дала заключение для будущего суда. Но она начала копать глубже, чем я рассчитывал. Она нашла то, чего не должна была найти.
10 октября. Завьялов. Талантливый мальчишка. Если он получит мой архив, он сможет разоблачить всю медицинскую коррупцию в стране. Я оставлю ему ключи.
*13 октября. Вчера прибыли гости. Я смотрел на них за ужином и думал: кто-то из них, возможно, убьёт меня. Я дал каждому из них повод. Я объявил о завтрашнем заявлении, но не сказал, в чём оно заключается. А заявление простое: завтра в полдень я объявлю, что уничтожил весь компромат. Что все мои записи, все улики против них сожжены. Что они свободны. И я попрошу у них прощения.*
Но я не доживу до полудня.
Я знаю это. Потому что один из них — не жертва. Один из них — убийца, который не ищет свободы. Он ищет мести. И он убьёт меня сегодня ночью.
Кто он? Я не знаю. Но я оставил подсказку. И тот, кто найдёт её — найдёт убийцу.
Рощин оторвался от дневника и обвёл глазами собравшихся. Все слушали, затаив дыхание.
— Здесь запись обрывается, — сказал он. — Дальше — пустые страницы. Нестеров знал, что умрёт. Он знал, что убийца среди вас. И он оставил подсказку. Но какую?
В этот момент в комнату вошла Елена Викторовна с подносом, на котором стоял чайник и чашки, и сказала:
— Кажется, я знаю, что за подсказка. Нож.
Все повернулись к ней.
— Что? — Рощин нахмурился.
— Нож, которым его убили. Он непростой. Он из набора, который Николай Алексеевич купил на аукционе два года назад. Сказал, что каждый нож в этом наборе назван в честь одной из смертных казней. И что если когда-нибудь его убьют, то нож укажет на убийцу.
Рощин подошёл к кабинету, где всё ещё лежало тело. Он склонился над ножом, торчащим из спины Нестерова, и впервые внимательно рассмотрел его. На серебряной рукоятке была выгравирована надпись. Мелкая, почти стёршаяся от времени, но ещё различимая.
«Ultimum judicium» — «Последний суд».
Под надписью была дата: 1793 год. Париж.
И ниже — имя: Шарлотта Корде.
— Французская революция, — прошептал Завьялов, — убийство Марата. Шарлотта Корде заколола его ножом в ванной. Но при чём здесь мы?
Рощин медленно выпрямился.
— Корде убила Марата не из мести. Она считала его тираном, который залил Францию кровью. Она сказала на суде: «Я убила одного человека, чтобы спасти сто тысяч». Это был акт самопожертвования — она знала, что умрёт за это.
— И что? — спросил Горчаков.
— То, что Нестеров сам выбрал этот нож, — медленно произнёс Рощин. — Он хранил его. Он выложил его на стол за ужином. Он как будто... предлагал убийце воспользоваться им. Но кто из присутствующих готов на самопожертвование ради высшей цели?
В гостиной повисла тишина. Все смотрели друг на друга с подозрением и ужасом.
И вдруг Софья Эдуардовна Бергер тихо рассмеялась — сухо, как осенние листья под ногами.
— Вы все ищете убийцу, — сказала она. — Но никто не спросил главного: а что, если убийца — не один из нас?
— Что вы имеете в виду? — спросил Рощин.
— Посмотрите на записку. И на ту, что нашли у Кольцовой. Почерк Нестерова, верно? Но Нестеров мёртв. Так кто написал записку у Кольцовой после его смерти?
Все переглянулись.
— И ещё, — она обвела глазами присутствующих, — вы заметили, что среди нас нет того, у кого не было бы мотива? За исключением одного человека, который с самого начала играл роль невинного свидетеля? Того, кто всё это время тихо сидел в углу и, возможно, дирижировал оркестром?
Рощин проследил за её взглядом.
В углу гостиной, на стуле, которого раньше никто не замечал, сидел Аркадий Семёнович Фогель. Он больше не выглядел усталым адвокатом, который смирился с судьбой. Он сидел, откинувшись на спинку, и лицо его выражало спокойствие, которое бывает только у человека, знающего разгадку.
— Браво, Софья Эдуардовна, — сказал он. — Вы почти угадали. Почти.
Он не спеша поднялся, поправил галстук и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Рощина пробежал по спине холодок.
— Только вот незадача: тот, кто написал эти записки, не я. И он не в этой комнате. Он вообще не человек.
— Что за чушь, — начал Горчаков, но Фогель поднял руку, и генерал замолчал на полуслове.
— Позвольте мне рассказать вам одну историю, — начал адвокат. — О том, как один человек захотел умереть красиво.
Фогель обвёл всех долгим взглядом и заговорил — тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду.
— Нестеров пригласил меня не просто как гостя. Две недели назад он позвонил и сказал: «Аркадий, вы единственный, кто знает закон и умеет читать людей. Вы нужны мне как свидетель. Как человек, который поймёт игру и доведёт её до конца». Я согласился, хотя не до конца понимал, о какой игре речь. Теперь понимаю. Нестеров разыграл собственное убийство. Но не для того, чтобы избежать ответственности, а чтобы взять её на себя — полностью. Он хотел, чтобы мы все стали свидетелями и участниками его последнего суда. Над собой. И над каждым из вас.
Он повернулся к кабинету, откуда доносился запах крови и воска.
— Нож с гравировкой «Ultimum judicium» — не просто антиквариат. Это был его приговор. Нестеров знал, что умирает, и составил план. Он пригласил сюда всех, кого когда-либо использовал, обманул или держал в страхе. Каждому из вас он сообщил, что завтрашнее заявление разрушит вашу жизнь. Каждому дал мотив для убийства. А потом... подтолкнул одного из вас к действию.
— Но комната была заперта изнутри! — воскликнул Горчаков. — Как он мог сам себя убить?
— Не сам, — тихо сказала Севрюгина. Все повернулись к ней. Она стояла у дверей кухни, и лицо её было белым, как мука, но спокойным. — Ему помогла я.
В гостиной стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи.
— Я любила его, — продолжала она, и голос её не дрожал. — Когда он рассказал мне свой план, я отказалась. Потом согласилась. Он не хотел умирать в больничной палате, прикованный к капельнице. Он хотел уйти красиво — как в греческой трагедии. И хотел дать вам всем шанс. Шанс признаться, раскаяться, освободиться. Он верил, что его смерть станет для вас искуплением.
— Как это было? — спросил Рощин, не сводя с неё глаз.
— В той части коридора есть служебная дверь. Я вошла в кабинет через неё, пока вы все спали. Николай Алексеевич уже написал записку и достал нож. Мы... попрощались. Потом я ударила его — не сильно, он сам направил лезвие в нужное место. Он потерял сознание от препарата, который заранее принял. Кровь была его — мы использовали катетер, чтобы создать впечатление смертельной раны. Потом я заперла дверь изнутри и вышла через служебный вход. Это был план. Он должен был выглядеть мёртвым, чтобы вы все признались в своих грехах — каждый перед собой и перед другими. А утром, когда всё раскрылось бы, он бы... воскрес. И объявил бы о своём прощении.
— Но что-то пошло не так, — медленно произнёс Рощин.
— Да, — Севрюгина опустила голову. — Кольцова. Она была слишком умна. После того, как я вышла, она вошла в кабинет — я видела, как она спускалась по лестнице. Она, должно быть, заметила что-то подозрительное. Может быть, слабый пульс или реакцию зрачков. И она догадалась. Она побежала за мной. Мы встретились в саду, у беседки.
— И вы её убили, — закончил Рощин.
Севрюгина подняла глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния — только бесконечная, выжженная усталость.
— Она сказала, что всё расскажет вам. Что план раскрыт и что Нестеров — преступник, а я — соучастница. Она хотела вызвать полицию. Я... я ударила её. У меня был электрошокер — он лежал в кухонном ящике на случай бродячих собак. Я не хотела её убивать. Только остановить. Но у неё оказалось слабое сердце. Она умерла на месте. Я вложила ей в руку записку — их Николай Алексеевич заготовил несколько, на разные случаи. И вернулась в дом, пока меня не хватились.
Она замолчала. Генерал Горчаков шумно выдохнул и отвернулся к стене. Завьялов закрыл лицо руками. Бергер, казалось, окаменела. Шпак тихо всхлипывал.
Рощин смотрел на Севрюгину и думал о том, сколько боли может вместить в себя человек, прежде чем сломаться.
— Где сейчас Нестеров? — спросил он.
— В подвале. Я перенесла его туда через служебный ход. Он ещё жив, но рана... препарат перестал действовать, и началось настоящее кровотечение. Ему нужен врач, а связи нет. Шторм.
Рощин встал.
— Ведите.
Они спустились в подвал — сырой, пропахший плесенью и солениями. На старом диване, укрытый пледом, лежал Нестеров. Он был бледен до синевы, но в сознании. Увидев Рощина, он слабо улыбнулся.
— Вы разгадали, Александр Ильич. Я знал, что вы сможете.
— Вы понимаете, что натворили? — Рощин присел рядом, проверил пульс — слабый, нитевидный. — Вы хотели устроить спектакль, а в результате погибла женщина.
Нестеров закрыл глаза.
— Я знаю. Это... это не входило в план. Маргарита была умна, я восхищался ею. Но она не должна была вмешиваться. И Лена... — он перевёл взгляд на Севрюгину, стоявшую в дверях, — Лена защищала меня. Не вините её. Вините меня. Я всю жизнь играл с людьми, как с шахматными фигурами. Думал, что могу всё просчитать. Но жизнь — не шахматы. В ней всегда остаётся место для случайности.
— Зачем? — спросил Горчаков, стоявший на ступенях. — Зачем весь этот маскарад?
Нестеров обвёл взглядом лица собравшихся — генерала, судью, журналиста, предпринимателя, адвоката — и ответил:
— Потому что я хотел, чтобы вы простили меня. И себя. Я держал вас на цепи двадцать лет. Вы все совершили ошибки, да. Но не вы сделали себя преступниками — я. Я превратил вас в рабов. И я хотел отпустить вас — по-настоящему. Думал, что если умру у вас на глазах, а потом воскресну, это будет символом. Символом того, что прошлое можно перечеркнуть. Что каждый из вас может начать заново. Глупо, да?
Он закашлялся, и на губах выступила кровь.
— Но я не учёл одного: искупление нельзя купить. Даже ценой собственной жизни. Его можно только заслужить. И я пытался. Правда пытался.
Он протянул руку к Рощину.
— Там, в ящике стола, вместе с дневником, лежит флешка. На ней — все документы. Все доказательства моих преступлений и преступлений тех, кого я шантажировал. Отдайте её журналисту. Пусть он напишет правду. Всю правду, без прикрас. И ещё — записка для каждого из вас. Я написал их заранее, на случай если не выживу. Прочитайте.
Рощин взял его руку.
— Вы умрёте. Рана несовместима с жизнью, а помощь не успеет.
— Я знаю. Так и должно быть. — Нестеров перевёл дыхание. — Ultimum judicium. Последний суд. Я приговорил себя сам. Казнь состоялась. Теперь — свобода. Для всех.
Он закрыл глаза и больше ничего не сказал.
Через двадцать минут, когда первые лучи рассвета пробились сквозь штормовые тучи, сердце Николая Алексеевича Нестерова остановилось. Елена Викторовна стояла рядом на коленях и держала его за руку.
Рощин поднялся в кабинет, нашёл флешку и конверт с именными записками. Он раздал их присутствующим. Каждый читал молча.
Генерал Горчаков, дочитав, опустился в кресло и заплакал — впервые за много лет.
Софья Эдуардовна Бергер долго сидела с прямой спиной, потом смяла записку в кулаке и сказала:
— Он просит прощения. И просит меня уйти в отставку из попечительского совета. Что ж. Я, пожалуй, так и сделаю.
Шпак прочитал и засуетился, пряча бумагу в карман.
— Я всё верну, — забормотал он. — Все деньги, всё оборудование. Я...
Завьялов молча смотрел на флешку, которую передал ему Рощин, и лицо у него было такое, будто на него свалилась гора.
Фогель не читал — он смотрел на рассвет за окном и о чём-то думал.
А Рощин вышел на крыльцо. Шторм утихал. Над Ладогой вставало солнце, и чайки кричали, как будто ничего не случилось.
Сзади подошла Севрюгина. Она больше не плакала.
— Я пойду в полицию, — сказала она. — Сама. Как только восстановится связь.
Рощин кивнул.
— Это правильно. Но я буду вашим свидетелем. Расскажу, что убийство Кольцовой было непреднамеренным. Возможно, это смягчит приговор.
— Мне всё равно, — тихо ответила она. — Я просто хочу, чтобы он... чтобы он гордился мной. Там, где он сейчас.
Рощин посмотрел на неё и вдруг вспомнил слова Нестерова: «Искупление нельзя купить. Его можно только заслужить».
— Думаю, он уже гордится, — сказал он.
Эпилог. Петля разорвана
Через месяц, в Санкт-Петербурге, в маленьком кафе на набережной Фонтанки, встретились трое.
Рощин сидел у окна, пил кофе и читал свежий номер газеты. На первой полосе была статья Завьялова — та самая, которую он написал на основе материалов Нестерова. Заголовок гласил: «Петля Нестерова: как миллиардер-шантажист освободил своих жертв ценой собственной жизни». Рядом лежало письмо из Генеральной прокуратуры с пометкой «для сведения» — Рощина извещали, что дело по обвинению Горчакова, Бергер и Шпака прекращено за истечением срока давности, но они добровольно вернули незаконно нажитое и сотрудничают со следствием.
Напротив сидел Фогель. Он заказал чёрный чай и смотрел на воду.
— Вы знали, что он умрёт на самом деле? — спросил Рощин.
Фогель покачал головой.
— Нет. Я думал, это спектакль. Но когда Севрюгина призналась, я понял: рана была глубже, чем они планировали. Она вогнала нож сильнее, чем хотела. Любовь и ненависть — они ведь рядом.
— Вы навещаете её?
— Каждую неделю. Ей дали три года условно за непредумышленное. Она работает в монастырской пекарне на Валааме. Говорит, что впервые в жизни чувствует себя на своём месте.
Рощин кивнул. Он смотрел на чаек над Фонтанкой и думал о том, что жизнь — странная штука. Иногда, чтобы распутать чужую петлю, нужно затянуть свою.
Подошёл официант.
— Вам письмо, Александр Ильич. Оставили у стойки.
Рощин взял конверт — плотный, с сургучной печатью, на которой была выдавлена буква «Н».
Он вскрыл его. Внутри лежала записка, написанная знакомым нервным почерком:
«Уважаемый Александр Ильич!
Вы хорошо справились. Жаль, что я не увидел этого лично, но оттуда, где я сейчас, вид, говорят, отличный.
Помните: каждый из нас носит в себе и преступника, и судью. Важно только вовремя выбрать правильную роль.
С уважением и благодарностью,
Н. Нестеров
P.S. Петля — это не конец. Это точка опоры, с которой начинается манёвр. Спросите у любого лётчика».
Рощин перевернул записку. На обороте была приписка, сделанная другим почерком — женским:
«Он написал это до того, как всё случилось. Просил передать вам, когда всё закончится. Прощайте, Александр Ильич. И спасибо.
Е. С.»
Рощин убрал письмо в карман, допил кофе и вышел на набережную. Чайки кричали над Фонтанкой, как над Ладогой, как над любым местом, где вода встречается с небом.
Он усмехнулся своим мыслям и зашагал к метро. Впереди был обычный день, полный обычных, живых людей.
А где-то далеко, на заснеженном острове, старый монах поднимался на звонницу, и колокол ударил — один раз, два, три.
Петля Нестерова была разорвана. Полёт продолжался.