Рассказ "Грешница - 2. Право на любовь"
Книга 1
Книга 2, Глава 39
Какое-то время Егор молча смотрел на доктора, осознавая то, что он говорит, а потом медленно закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, словно стараясь прогнать внезапное наваждение, одурманившее его.
«Больше восьми лет назад...» – сказал доктор. А ведь это было как раз то время, когда Егор так сильно любил Эвелину и больше всего на свете мечтал о том, чтобы она подарила ему ребёнка и они стали самой настоящей семьёй.
Вот только Эля сначала постоянно находила какие-то предлоги для того, чтобы отложить беременность на неопределённый срок, а когда сама захотела этого, забеременеть не смогла. Она тогда даже заставила провериться его, Егора, а потом долго плакала, поняв, что вся проблема в ней. Сколько раз Егор возил её по разным клиникам! В одной она даже лежала, чтобы пройти полное обследование. А он поддерживал её, заботился и верил, верил, верил... Пока однажды не застал в гостиничном номере с перепуганным французом.
– Простите, с вами всё в порядке? – доктор внимательно смотрел на Егора, наблюдая, как меняется его лицо от усталого и растерянного до разгневанного, а потом внезапно спокойного...
– Спасибо, всё хорошо, - кивнул ему Климов. – Я могу увидеть её сейчас? Она в сознании?
- Уже да. Пройдите, только ненадолго, – согласился доктор. – Ей сейчас нельзя волноваться. И вообще необходим полный покой.
– Будьте уверены, доктор, – вполне серьёзно ответил Егор. – Уж что-что, а покой мы ей точно обеспечим.
***
Эвелина лежала на больничной койке, и лицо её напоминало надутую воздушную подушку, которую кто-то накачал, но очень неудачно, неравномерно. Щёки несчастной распухли так, что глаза превратились в узкие, едва заметные щёлочки, сквозь которые пробивался мутный свет. Губы, прежде полные, но аккуратные и яркие, теперь напоминали два вареника, неплотно сомкнутые в брезгливую складку. Нос, когда-то тонкий и изящный, исчез, растворившись в общей припухлости, и лишь две крошечные ноздри, покрасневшие и воспалённые, напоминали о его существовании.
Она лежала неподвижно, боясь лишний раз пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в опухших тканях. Руки, сложенные поверх больничного одеяла, были исколоты капельницами, на запястьях синели следы от укусов – пчёлы добрались не только до лица. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой и упаковка каких-то лекарств.
В палате было тихо. Но за окном шумели деревья, и этот шум раздражал Эвелину – ей казалось, что природа смеётся над ней. Она вспоминала тот момент, когда пчёлы налетели на неё роем, как будто она была их личным врагом, дрожала от пережитого страха, понимая, что уже никогда не сможет избавиться от него. А ведь она просто ела йогурт и даже не подозревала, что всё может закончиться именно так.
Сейчас она лежала, разбитая и униженная, с лицом, которое невозможно было узнать в зеркале. Единственное, что её утешало, – это то, что Егор не видел её в таком состоянии. Пусть лучше не приходит сюда совсем, потому что такого позора она точно не вынесет. Эвелина представила, как он войдёт в палату, увидит её распухшее лицо и, чего доброго, улыбнётся. От этой мысли ей захотелось провалиться сквозь больничную койку прямо под землю.
Она вздохнула, насколько это было возможно при распухшем, отёкшем горле и закрыла глаза. Во сне хотя бы не было ни пчёл, ни Егора, ни её собственного, опозоренного отражения.
– Привет…
Эвелина открыла глаза, и вся кровь бросилась ей в лицо, заставляя застонать от приступа тупой боли.
– Фто тепе нато? – пролепетала она, увидев присевшего рядом с ней Егора. – Не фмотли на меня…
Егор молчал и это вдруг очень рассердило Эвелину:
– Фто??!!! – прошлёпала она распухшими губами.
– Эль, я сейчас разговаривал с доктором, ты проведёшь здесь неделю, – сказал Егор. – А потом Георгий Максимович заберёт тебя. И, надеюсь, мы больше никогда не увидимся.
– Ты фофол ф ума, Климоф? А нафа фатьпа?
– Ну какая свадьба, Эль? – пожал плечами Егор. – После того, что ты устроила.
– Фто?!
– Эля, я знаю, что ты не беременная, – спокойно пояснил Егор. – Да и забеременеть не могла. Ты ведь прошла операцию по стерилизации, ещё когда мы были с тобой женаты. И я сам давал тебе на это деньги, думая, что оплачиваю твоё лечение. Смешно, правда?
– Ты не уйтёфь! – в голосе Эвелины послышалось неподдельное отчаяние. – Я не фотю...
– Эля, я уйду, даже если ты этого не хочешь, – Егор поднялся. – Я попытался поверить тебе во второй раз. И ты даже представить себе не можешь, от чего, при этом, был вынужден отказаться. Но теперь всё встало на свои места. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.
– Меня тофнит, мне пфохо...
– Сейчас я позову врача и тебе помогут, – Егор направился к двери. – Да, и не волнуйся. Георгию Максимовичу я всё расскажу сам.
– Ты кофёл, Климоф, – рванулась с подушки Эвелина, но тут же снова упала на неё, застонав от боли.
Он остановился и, усмехнувшись, посмотрел на неё:
– Скорее осёл, – сказал он и ушёл, плотно закрыв за собой дверь.
***
Марьянов приехал навестить дочь только на четвёртый день и вошел в палату без стука: привык входить везде – как хозяин. Эвелина сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. Лицо её уже пришло в норму – отёки спали, осталась лишь припухлость под глазами да несколько розовых точек на скулах, напоминающих о пережитом кошмаре.
Она обернулась на звук шагов, и на миг в её глазах вспыхнула надежда. Марьянов остановился в дверях, держа в руке пакет с фруктами, и окинул дочь холодным, оценивающим взглядом.
– Пришёл проведать, – сказал он сухо и положил пакет на тумбочку. – Как ты?
– Нормально, – ответила Эвелина и тут же добавила с робкой, почти детской просительной интонацией: – Пап, забери меня отсюда. Врач сказал, что я ещё должна наблюдаться, но мне уже лучше и я не хочу здесь оставаться.
Марьянов молча прошёл к стулу, сел, закинул ногу на ногу. Он не спешил с ответом, и эта пауза была тяжелее любого крика.
– Нет, – сказал он, наконец, тихо, но твёрдо. – Не заберу. Лечись. Тебе это необходимо.
Эвелина замерла. Она смотрела на него, пытаясь прочитать его мысли, но лицо отца было непроницаемым, как каменная стена.
– В смысле? – голос её дрогнул. – Ты же... ты не можешь оставить меня здесь.
– Могу, – отрезал Марьянов. – И оставлю. Ты уже взрослая девочка, Эвелина. Напомнить, сколько тебе лет?
– Нет.
– Вот и хорошо. Значит, ты понимаешь, что настало время самостоятельно отвечать за свои поступки.
– Пап, тебе звонил Егор? – побледнела Эвелина, вспомнив об угрозе Климова.
– Да, я разговаривал с ним. И это было максимально тяжело и неприятно.
Он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.
– Эля, я пытался тебе помочь. Хотел устроить твою жизнь. Даже вернул тебе Климова – хорошего, надёжного мужчину. Он единственный мог стать тебе опорой. Но ты... ты всё разрушила. Сама. Плюнула и растоптала всё. Оказывается, ещё много лет назад.
– Пап, я не виновата! – воскликнула Эвелина, и голос её сорвался на плач. – Вы всегда давили на меня! Не давали жить спокойно!
– Ты всегда жила спокойно, – покачал головой Марьянов. – А я поддерживал тебя и считал, что поступаю правильно. Ошибся. Больше ошибок не будет.
– Что ты имеешь в виду? – не поняла Эвелина. – Пап, я же твоя дочь. Мы семья. Ты не можешь отказаться от меня.
Он помолчал, потом медленно, словно вынося приговор, произнёс:
– У меня другая семья, Эвелина. Есть любимая женщина и сын Максим. Ему шесть лет. Он растёт, ему нужны мои внимание и деньги. Я устал разбирать твои проблемы. С этого дня ты живёшь, как хочешь. Без моего участия. И без моих денег. Всё, что у меня есть, я оставлю Максу. Мои юристы позаботятся об этом.
Эвелина побледнела. Она всегда считала отца только своим и была уверена, что унаследует от него всё, поэтому мало беспокоилась о будущем и жила только сегодняшним днём. Сейчас реальность стояла перед ней в образе другого отца – чужого, далёкого, равнодушного.
– Ты не можешь так поступить, – прошептала она. – Я твоя дочь.
– Была, – жёстко сказал Марьянов, поднимаясь со стула. – Пока вела себя как дочь. Но ты выбрала другой путь. Иди по нему сама. Кстати, на твою квартиру я не претендую. Как и на те деньги, что я перевёл тебе, когда узнал о твоей мнимой беременности. Это мой тебе подарок, и я не буду забирать его. Но больше ты не получишь ни рубля.
Он направился к двери, и Эвелина, спрыгнув с кровати, кинулась за ним, схватив его за рукав пиджака.
– Папа, пожалуйста! Не уходи! Я исправлюсь! Я всё сделаю, как ты скажешь! Только не бросай меня!
Марьянов остановился, медленно повернулся и посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было ни жалости, ни колебаний. Только ледяная, спокойная решимость.
– Поздно, Эвелина. Я давал тебе шанс. Ты его не использовала. Научись жить без меня. Иначе так и останешься беспомощным ребёнком.
Он высвободил руку, вышел в коридор и закрыл за собой дверь, а Эвелина осталась стоять посреди палаты, глядя на разверзнутую у ног пропасть, куда только что рухнул её привычный мир.