Анна проснулась от того, что подушка пахла чужими духами. Секунду она лежала с закрытыми глазами, пытаясь убедить себя, что это показалось.
Но запах — сладковато-пудровый, с нотками увядающей сирени — принадлежал её свекрови, Нине Павловне.
Этот запах просочился в спальню вместе с мужем, когда он вернулся от матери сегодня в час ночи.
— Лёш, — тихо позвала Анна, не открывая глаз. — Ты спишь?
— Нет, — ответил он слишком быстро для спящего человека.
Голос был напряжённым, будто он всю ночь пережёвывал что-то и никак не мог проглотить.
Анна повернулась на бок и в тусклом свете уличного фонаря увидела профиль мужа.
Алексей лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок с таким видом, будто тот должен был разверзнуться и выдать окончательное решение всех его проблем.
Ей стало жаль его, хотя пару часов назад, когда он уходил к матери в седьмой раз за эту неделю, жалеть не хотелось.
— Что стряслось на этот раз? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Мама опять плакала, — выдохнул Алексей. — Сказала, что мы её бросили. Что она теперь одна, никому не нужная. Что у неё давление подскочило, а вызвать скорую некому.
Анна села в кровати, подтянув колени к подбородку. Эту пластинку она слышала уже столько раз, что могла напеть продолжение вслед за мужем.
Нина Павловна жила в двадцати минутах ходьбы, в однокомнатной хрущёвке, которую, как утверждал Алексей, он не мог оставить «просто так».
Не мог продать, потому что это «предательство». Не мог сдавать, потому что «чужие люди всё разнесут». И не мог оставить мать одну, потому что она — мать.
— Лёш, ей не нужна скорая. Ей нужен ты, и только ты, — сказала Анна. — Ты это понимаешь?
— Ну и что мне делать? Прикажешь не обращать внимания, если она жалуется на сердце?
— Я предлагала вызвать ей платную сиделку. Ты отказался.
— Она не чужая! — Алексей резко сел, и кровать жалобно скрипнула. — Как можно нанимать какую-то тётку к собственной матери? Это унизительно для неё.
— А что не унизительно? — Анна почувствовала, как внутри закипает привычный гнев. — Что она звонит тебе каждый час? Что требует, чтобы ты бросал всё и бежал к ней, потому что у неё «предынфарктное состояние» уже третий год подряд? Лёш, у нас самих двое детей. Соня болеет сейчас, и тебя не было, когда я вызывала врача. Я справляюсь одна.
Алексей опустил голову. Длинная пауза повисла в комнате.
— Я придумал, — сказал он наконец таким тоном, каким герои авантюрных фильмов объявляют о плане ограбления века. — Я буду жить на два дома.
Анна не рассмеялась только потому, что была слишком вымотана.
— Это как?
— Очень просто. Три дня — здесь, с тобой и детьми. Три дня — у мамы. Середина недели переломная. Так я и тебя не оставлю, и её.
— Алексей, это бред, — сказала Анна медленно. — Ты не сможешь жить на два дома. Ты не сможешь разрываться.
— Смогу. Я уже взрослый мужчина, мне скоро сорок. Я отвечаю и за мать, и за семью. Не могу выбирать между вами.
— А ты уже выбрал, — тихо произнесла Анна. — Ты выбрал не нас.
Она легла обратно, отвернулась к стене и натянула одеяло до подбородка. Алексей что-то сказал ещё, но она уже не слушала. В голове пульсировала одна мысль: муж не шутит. Он правда так решил.
*****
Первый месяц новой жизни прошёл под девизом «а ничего, вроде получается». Алексей составил себе расписание: понедельник, среда, пятница — у Нины Павловны.
Вторник, четверг, суббота — дома, с Анной и детьми. Воскресенье — «переходный день»: утро с мамой, вечер с женой, ночевал там, где «меньше скандала».
Он купил себе второй зарядный блок для телефона, второй бритвенный станок и даже вторую зубную щётку, которую торжественно положил в материнскую ванную. Нина Павловна встретила новость с восторгом.
— Сынок, я знала, что ты меня не бросишь! — вскричала она, всплеснув руками. — А то эта твоя… Анна, она же молодая, поймёт. У неё ты, а у меня никого.
— Мама, не называй её «эта твоя Анна», — устало попросил Алексей. — У неё есть имя.
— Ну конечно-конечно, — пропела Нина Павловна, но тут же добавила: — Просто она не знает, что такое материнское сердце. Пока её Соня маленькая, она думает, что это просто. А вырастет Соня — поймёт, каково это, когда от тебя отворачиваются.
— Мама, никто от тебя не отворачивается.
— А то, что ты раньше каждый день забегал? А теперь три раза в неделю? Это что, не отворачивание?
И Нина Павловна снова заплакала. Алексей вздохнул, обнял мать и в сотый раз пообещал, что всегда будет рядом.
Дома, во «вторнично-четвергово-субботние» дни, всё было иначе. Анна встречала его вежливо, но отстранёно.
Ужин был на столе, дети почищены, уроки сделаны — но воздух в квартире стал густым, как кисель.
— Папа! — Соня, семилетняя копия Анны с такими же каштановыми кудрями, повисала у него на шее. — Папа, а ты останешься завтра? Завтра же суббота, да?
— Суббота, зайка, — улыбался Алексей. — Я останусь.
— А потом уйдёшь?
— Потом снова приду.
— Долго ждать?
Алексей молчал. Соня умела задавать вопросы, на которые у него не было ответов.
Старший, Денис, двенадцати лет, был молчаливее. Он наблюдал за отцом с той серьёзностью, которая появляется у мальчиков, когда они вдруг начинают понимать больше, чем от них ожидают.
— Ты почему не живёшь с нами всегда? — спросил он однажды, когда они остались вдвоём на кухне.
— Я живу, Дэн. Просто иногда — у бабушки.
— Бабушка взрослая. Она может одна. А мама говорит, что ты не можешь быть мужем на полставки.
Жестокая детская прямота резанула слух Алексея. Он не знал, что Анна так выражается, хотя догадывался.
Они почти не разговаривали последнее время и вели диалоги про быт, детей и график.
«Ты когда уходишь? Ты когда придёшь? Молоко купил? Дениса завтра к стоматологу.» Всё. Точка. Ни «как ты», ни «я скучал». Даже постель стала тихой: Алексей возвращался поздно, ложился со своего края, Анна спала, свернувшись калачиком на другом. Ему казалось, что она делает вид.
Однажды, в середине третьей недели, он застал её на кухне в слезах. Она сидела за столом, прижав к лицу полотенце, и плечи её вздрагивали.
Сонечка только что заснула с температурой под сорок, а Денис получил двойку по алгебре и заявил, что «не хочет учиться, потому что папе всё равно».
— Ань, — Алексей опустился рядом на колени. — Что случилось?
— Всё случилось, — голос её был глухим. — Соня кричала ночью: «папа». Ты был у мамы. У тебя там — важное. А здесь девочка с фебрильными судорогами звала отца, которого не было. Я скорую вызывала. Я одна везла её в больницу. Потому что муж на два дома — это муж, которого нет ни в одном.
— Но ты мне не позвонила!
— А что бы ты сделал? Бросил мать в десять вечера? Примчался бы? А потом она бы сказала, что я тебя украла, что у неё сердечный приступ из-за меня. И ты бы снова страдал. Я устала быть причиной твоих страданий, Лёша. Я устала быть той, из-за кого ты мучаешься.
Алексей обнял её, и она не отстранилась — но и не ответила на объятие.
*****
В доме Нины Павловны витал дух советского прошлого: хрустальные вазы с искусственными цветами, ковёр на стене, пирожки с капустой, которые пахли не едой, а жертвой — «я для тебя старалась, всю ночь не спала».
Алексей замечал это и раньше, но сейчас, после двух недель челночного бега, все детали обострились до предела. Мать встречала его с царственным величием.
— Ну вот, наконец-то. А я уж думала, ты решил вообще ко мне не ходить. Твоя жена, наверное, сказала, что я тебе надоела?
— Она ничего не говорит, мама.
— А что она может сказать? — Нина Павловна налила чай в любимую кружку — синюю, с трещиной на ручке, которую Алексей помнил с детства. — Она молодая, у неё всё впереди. А я… я скоро на свалку истории.
— Мама, ты не на свалке.
— Вот именно — «не на свалке», а на птичьих правах. Три дня в неделю. Ты знаешь, как долго тянутся три дня в неделю, когда ты одна? К соседке снизу, к Свете, вон каждый день дочка приходит. А у меня — сын по расписанию. Как в поликлинику.
— Мама, я не могу чаще.
— Можешь, но не хочешь, — она вздыхала, и этот вздох был тяжелее любого аргумента.
Их разговоры превратились в бесконечный ритуал. Алексей чинил кран, когда мать нарочно не вызывала сантехника.
Сын ходил с ней в магазин, хотя ей вполне хватило бы сил сходить самой. Он смотрел с ней сериалы, в которых герои умирали, женились и воскресали, а она комментировала каждый поворот сюжета фразами вроде: «Вот видишь, как сын мать любил. Не то что некоторые».
— Кто «некоторые», мама?
— Да никто. Просто к слову.
Однажды, когда Алексей вернулся к Анне после трёх материнских дней, он застал дома тишину.
Денис сидел в наушниках за компьютером и даже не повернулся, когда отец вошёл.
Соня спала в своей комнате — теперь уже здоровая, розовощёкая, но с какой-то новой складкой между бровями, которой раньше не было.
Анна сидела на кухне с чашкой чая. Перед ней лежал лист бумаги, исписанный мелким почерком.
— Что это? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.
— План, — сказала Анна. — Мой. Я уезжаю с детьми к маме, в Тверь. На две недели.
— Зачем?
— Затем, что я тоже хочу пожить на два города. Чтобы понять, как это.
— Не надо сарказма, Ань.
— Это не сарказм, — она подняла на него глаза. — Я серьёзно. Ты хочешь быть хорошим сыном — будь. А потом вернёмся, и ты решишь: либо мы, либо твоя мать. Третьего не дано.
— Ты ставишь ультиматум.
— Я ставлю границы, Лёша. Это разные вещи. Ультиматум — это «или я, или она». А граница — это «я больше не могу быть одна в браке». Ты уехал жить к маме. Ты физически здесь, но мысленно ты всегда там.
Мужчина хотел возразить, что это нечестно, что он старается, что разрыв на две семьи — это подвиг.
Но слова застряли в горле, потому что он вдруг увидел себя со стороны: растерянный мужчина с двумя сумками, который бегает от одной женщины к другой, как маятник, и нигде не может остановиться.
— Ань, дай мне время, — попросил он.
— Я дала. Месяц. Другого нет.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Алексей остался на кухне с остывающим чаем и листом бумаги, на котором аккуратным почерком Анны было написано расписание на две недели: поезд, вещи, лекарства для Сони, школьное задание для Дениса.
*****
В последнюю субботу перед отъездом Анны Алексей решил устроить семейный ужин.
«Миротворческий», как он назвал его про себя. Пригласил и Анну, и детей, и — подумав — Нину Павловну. «Пусть видят, что я стараюсь объединить семью», — сказал он себе. Что «мы все одна семья».
Это была его большая ошибка. Нина Павловна пришла с огромным пирогом — своим фирменным, с яблоками, который пекла «только для самых близких».
Анна встретила её с ледяной вежливостью, за которой чувствовалось напряжение.
Дети спрятались по комнатам — Соня за свой конструктор, Денис снова в наушники.
— Здравствуйте, Нина Павловна, — сказала Анна. — Проходите. Пирог, наверное, вкусный.
— Очень, — ответила свекровь, проходя мимо и даже не сняв пальто. — А вы, Аннушка, знаете, пироги печь не умеете. Сын жалуется.
— Не жаловался он никогда.
— А вы думаете, что Леша вам всё расскажет? — Нина Павловна наконец сняла пальто и вручила его Анне, будто та была гардеробщицей. — Мужчины скрытные. Особенно когда им не хочется обижать.
Алексей, услышавший этот обмен любезностями из коридора, быстро вышел, взял мать под локоть и увёл на кухню.
— Мама, давай без этого. Пожалуйста.
— Без чего? Я сказала что-то не так? Пирог — это плохо? Я хотела как лучше!
— Хорошо, мама. Садись.
Ужин начался под аккомпанемент лязга вилок. Анна подала курицу с картофелем — просто, без изысков, потому что дети любят.
Нина Павловна оглядела тарелку с таким видом, будто ей предложили техническую стружку.
— А у меня курица всегда сочнее получается, — заметила она. — Секрет в маринаде. Я могу научить, Аннушка. Если хотите, конечно.
— Спасибо, — ответила Анна, не поднимая глаз. — Не надо.
Соня сидела тихая, покусывая губу. Денис ковырял вилкой в картошке.
— Дети, — сказал Алексей, пытаясь спасти вечер. — Давайте расскажем бабушке, как вы…
— Бабушка и так знает, как вы, — перебила Нина Павловна. — Я каждый день молюсь за вас. Особенно за тебя, Денис. Ты же продолжатель рода. Это большая ответственность.
Денис поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на бунт.
— А папа — продолжатель рода? — спросил он.
— Конечно.
— Тогда почему он живёт то тут, то там? Продолжатели рода должны быть дома.
В комнате наступила тишина. Анна замерла с вилкой в руке. Нина Павловна побагровела.
— Твой отец делает то, что должен, — отрезала она. — Ты ещё мал, чтобы судить.
— Я не сужу. Я просто спросил, — Денис встал. — Можно мне уйти? У меня уроки.
— Можно, — сказала Анна. — Соня, иди с братом.
Когда дети ушли, Нина Павловна отодвинула тарелку.
— Ну что же, спасибо за ужин. Я пойду. Алексей, ты проводишь меня?
— Мама, я ещё поем, — ответил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Приходи завтра.
— Завтра? А завтра ты, по графику, у меня? Или у неё?
— По графику у тебя. Но я заеду вечером.
— Заезжать не надо. Если ты не можешь провести со мной целый день, не нужно и часа.
Она ушла, хлопнув дверью. Алексей остался за столом напротив жены, которая смотрела в пустую тарелку с выражением человека, досчитавшего до ста и понявшего, что ничего не изменилось.
— Ты видишь? — спросила Анна. — Мы даже ужинать вместе не можем. Потому что она будет делить всегда. И ты позволяешь ей делить.
— Она старая и одинокая, Ань.
— А я молодая и одинокая в браке. Что хуже — реши сам.
*****
Анна уехала с детьми в Тверь. Поезд уходил рано утром, Алексей отвёз их на вокзал и стоял на перроне, глядя, как удаляются вагоны.
Соня махала ему из окна, Денис даже не обернулся. Анна сидела, отвернувшись, и он не мог разобрать, плачет она или просто смотрит в другую сторону.
Вернувшись домой, мужчина обнаружил на столе записку: «Лёша, когда вернёмся, поговорим серьёзно. Подумай, чего ты хочешь на самом деле. Аня».
Он перечитал её раз пять. Потом убрал в ящик стола и пошёл к матери. Но когда Алексей позвонил в домофон, Нина Павловна не открыла.
Он позвонил ещё — тишина. Набрал номер — гудки, потом «абонент недоступен». Алексей начал волноваться не на шутку.
Он открыл дверь своим ключом. В прихожей было темно. На кухне горел свет — и там, за столом, сидела мать и смотрела в стену.
— Мама, ты чего не отвечаешь? Я волновался.
— А чего отвечать? — голос её был глухим, незнакомым. — Ты всё равно уйдёшь. У тебя жена, дети. А я… Я поняла сегодня. Ты не мой.
— Мама, я всегда твой.
— Нет, — она покачала головой. — Не всегда. Я думала, если ты будешь жить на два дома, я смогу тебя вернуть. Знаешь, как в детстве? Когда ты палец порежешь, а я залеплю пластырем и всё пройдёт. А тут — не залепить. Тебя уже нет, сынок. Ты давно не мой. Просто я отказывалась это видеть.
Алексей сел напротив. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не понимаю, мама. Ты же сама хотела, чтобы я чаще приходил.
— Хотела. И ты пришёл. Но ты пришёл как солдат, который отбывает наряд. У тебя лицо другое, когда ты здесь. Как у провинившегося. Ты не радуешься. Ты терпишь. А я не хочу, чтобы меня терпели. Я хочу, чтобы любили.
— Но я люблю тебя.
— По-другому, — она наконец посмотрела на него. — Ты любишь меня, как старую мебель, которую жалко выбросить. Помнишь, у нас был диван в хрущёвке, которого мы стеснялись? Папа хотел его выкинуть, а я говорила: «Он же ещё крепкий». Вот так и я — крепкая. Но никому не нужная.
— Мама, перестань.
— Я не виню тебя, сынок. Я сама виновата. Всю жизнь держала тебя возле юбки. Даже когда ты женился, я думала: вот сейчас он родит детей, приведёт их ко мне, и мы будем одной семьёй. А мы — не одна семья. У тебя своя семья. А я — родственница. Пожилая, назойливая, которая вечно плачет и давит на сердце.
Она замолчала. И в этой тишине Алексей вдруг услышал то, чего никогда не замечал: часы на стене тикали слишком громко.
В углу за холодильником что-то загудело. Мать дышала тяжело, но ровно. И впервые за много лет он не чувствовал себя обязанным что-то исправлять.
— Что мне делать, мама? — спросил он.
— Жить со своей женой, с детьми. А меня… навещай просто иногда. Как нормальные взрослые сыновья. Приходи с пирожными, спрашивай, как дела. Не чини кран — вызову сантехника. Не смотри сериалы — я сама справлюсь.
— А если тебе станет плохо?
— Вызову скорую. Я не немощная, Лёша. Я сделала себя такой, чтобы ты не уходил. Это страшно говорить, но это правда. Каждый раз, когда у меня «приступ», я просто боюсь, что ты меня забудешь. Но теперь я поняла: нельзя удержать человека страхом.
Алексей заплакал. Впервые за много лет при матери, не скрываясь и не отворачиваясь.
— Прости меня, мама. За то, что я… не знаю… за то, что я не стал взрослым раньше.
— Ты стал, сын. Просто я не давала тебе это показать.
*****
Анна с детьми вернулась через две недели. Квартира встретила их запахом свежей выпечки — Алексей научился печь пирог с яблоками. На кухонном столе стояли цветы — простые ромашки, которые Анна любила.
— Сюрприз, — сказал Алексей, выходя из-за угла. В руках он держал какой-то свёрток.
— Ты что, затеял ремонт? — спросила Анна, оглядываясь.
— Я решил, — сказал Алексей. — Поговорил с мамой. Мы... мы пришли к тому, что я должен жить здесь, с тобой и детьми.
Анна молчала. Соня повисла у отца на шее, Денис сделал шаг вперёд, но остановился, дожидаясь маминой реакции.
— И как Нина Павловна это приняла? — спросила Анна тихо.
— Она сама меня отпустила, сказала, что устала быть диваном, который жалко выбросить, — он усмехнулся, но в глазах стояла грусть. — Мы долго говорили. Оказывается, мы никогда не говорили по-настоящему. То есть говорили, но всегда на тему «как ты себя чувствуешь, мам?» А не «кто ты есть, мама?».
— И кто она есть?
— Женщина, которая боится одиночества, но она решила научиться с ним жить. Я буду приходить по воскресеньям с вами вместе, если ты не против.
Анна подошла к мужу, медленно, как к дикому зверю, который может в любой момент сорваться, и положила руку ему на плечо.
— Ты уверен? Потому что через месяц она снова начнёт звонить.
— Уверен. Я купил ей абонемент в бассейн и записал на курсы испанского. Она всегда хотела выучить, но откладывала. Теперь время пришло.
— А через два месяца?
— Будут другие курсы. Или театральный кружок. Или волонтёрство. Я не оставлю её. Но перестану быть единственным смыслом. Это нечестно ни по отношению к ней, ни по отношению к вам.
Анна обняла его, уткнувшись лицом в плечо.
— Ты не представляешь, как я боялась, — прошептала она. — Что ты выберешь её. Что мы с детьми станем теми, кто «не понимает», «не ценит», «эгоисты».
— Я выбрал вас, — сказал Алексей. — Но не против неё. Разница есть.
*****
Нина Павловна похудела и посвежела. Волосы, которые она всю жизнь красила в чёрный, теперь были мягкого пепельного оттенка — подруга в бассейне посоветовала «не мучить себя и волосы».
На испанском она пока знала только «Hola, ¿cómo estás?», но произносила это с таким энтузиазмом, что продавщица в магазине однажды ответила ей «Bien, gracias».
В воскресенье к ней пришли все. Алексей с Анной, Денис и Соня. Соня принесла рисунок «Бабушка на пляже» — хотя Нина Павловна не была на море лет двадцать.
Денис молча, но аккуратно почистил картошку для супа — новый ритуал, который он сам придумал.
— Ничего себе, — сказала Нина Павловна, разглядывая рисунок. — Это я, что ли, такая загорелая?
— Ты, бабуль, — Соня забралась на колени. — Ты теперь будешь загорая. Потому что мы летом поедем все вместе на море. Папа сказал.
Нина Павловна посмотрела на Алексея. Тот кивнул.
— Если ты хочешь, конечно, — добавил он. — Не настаиваем.
— Хочу, — сказала она без слёз, без надрыва. — Очень хочу.
Алексей сидел между матерью и женой и чувствовал себя спокойно впервые за последние месяцы.