— Лида, это что, плесень? — Лидия Петровна брезгливо подцепила кончиком вилки кусочек дорблю на моей тарелке.
Я молча жевала, глядя в окно. В горле стоял комок, сухой и колючий. Паша рядом старательно изучал этикетку на соусе, будто там был зашифрован смысл жизни.
— Это сыр такой, мама. Благородный, — выдавил он, не поднимая глаз.
— Благородная бывает только совесть, Пашенька. А это — тухлятина. Как и всё в этом доме с тех пор, как ты её сюда привел.
Она встала и, не спрашивая, вылила мой бокал дорогого вина в раковину. Стеклянный звон отозвался в висках тупой болью.
— Воздух здесь тяжелый, — продолжала она, открывая окно настежь. — Пылища под диваном такая, что дышать нечем. Я завтра приду со своим пылесосом, всё тут переверну.
— Не нужно приходить завтра, — я наконец обрела голос. Он прозвучал хрипло.
— Что? — Лидия Петровна медленно обернулась. Её лицо, обычно цвета пережаренной котлеты, внезапно побледнело. — Ты мне указывать вздумала? В доме моего сына?
Она подошла к комоду и одним движением смахнула мою шкатулку с украшениями на пол. Сережки рассыпались по ламинату с мелким, издевательским стуком.
— Запомни раз и навсегда: в этом доме хозяйка я! Я Пашу вырастила, я его сюда устроила. А ты здесь — по недоразумению.
Паша дернулся, хотел что-то сказать, но мать прикрикнула: «Сиди!». И он сел. Ссутулился еще сильнее, став похожим на побитого подростка.
Напряжение в кухне стало почти осязаемым. Оно пахло мятным леденцом, который свекровь вечно гоняла за щекой, и моим пролитым вином.
— Лидия Петровна, — я медленно встала и подошла к полке с документами. — Вы правы. Хозяйка в доме должна быть одна.
Я достала синюю папку с логотипом банка. Внутри лежал график платежей и свежая выписка из ЕГРН.
— Посмотрите внимательно на эту графу. «Заемщик». И на вторую. «Собственник».
Она выхватила лист, почти ткнувшись в него носом. Её очки на цепочке смешно подпрыгивали на груди.
— И что? Пашка платит! Мой сын деньги в дом несет!
— Паша платит за свою машину. А ипотека на эту квартиру оформлена на меня. На мою добрачную квартиру, которую я продала, чтобы внести первый взнос в семьдесят процентов.
Я ткнула пальцем в сумму остатка. Там оставались сущие копейки.
— Паша здесь только прописан. По моей доброй воле. Как и вы здесь находитесь — исключительно по моему приглашению, которое я сейчас отзываю.
Лидия Петровна начала хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Её рука непроизвольно потянулась к воротнику кофты.
— Паш... ты слышишь? Она тебя бомжом сделает! Она тебя на улицу выкинет!
Муж поднял голову. В его глазах впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Мам, она не выкинет. Если ты перестанешь приходить сюда и швырять её вещи. Иди домой, а? Поздно уже.
Она стояла посреди кухни, окруженная запахом своего уксусного парфюма и поверженными сережками на полу. Её монументальность осыпалась, как старая штукатурка. Она вдруг показалась мне не грозной свекровью, а просто плохо воспитанной женщиной в растянутых колготках.
Она ушла молча. Даже дверью не хлопнула — просто прикрыла её так тихо, будто боялась разбудить кого-то.
В квартире стало просторно. Мы с Пашей сидели в тишине, слушая, как дождь барабанит по карнизу. Он начал собирать сережки с пола, аккуратно складывая их в шкатулку.
Как думаете, надолго ли хватит этой тишины в нашем «женском» конфликте?
Лидия Петровна теперь рассылает всем родственникам в Ватсапе картинки с текстом о «черной неблагодарности детей», её сестра из Самары назвала меня «расчетливой змеей», а соседки у подъезда теперь замолкают, когда я прохожу мимо, и смотрят мне в спину с таким сочувствием, будто я выгнала мать родную на лютый мороз.