Марфа Васильевна, восьмидесятидвухлетняя старушка, ютившаяся в малюсенькой однокомнатной квартирке на пятом этаже хрущёвки, последние два дня чувствовала себя так, будто в её размеренную, налаженную жизнь ворвался бес. Конечно, она понимала, что мысли о бесах — это от старости и усталости, но ничего другого на ум не приходило. Она читала молитвы — и утренние, и вечерние, и те, что бабушка когда-то нашептывала, — просила у Господа прощения за все грехи, вольные и невольные, но наваждение не проходило.
А желание, которое этот невидимый искуситель с каждым часом внушал ей всё настойчивее, было совсем не для её возраста. Такое желание бывает у ребятишек в зимние каникулы, когда за окном трещит мороз, солнце слепит глаза, а во дворе вырастают снежные горки. Марфе Васильевне же — сухонькой, с вечно ноющими поясницей и коленями, с одышкой после второго этажа — вдруг нестерпимо захотелось сесть на фанерку и скатиться с самой высокой горки. Чтобы ветер свистел в ушах, дух захватывало от скорости, а в груди разливалось то самое забытое, щемящее чувство полёта и свободы.
Она ходила по квартире туда-сюда, шаркая войлочными тапочками, и бормотала под нос:
— Господи, срам-то какой. Бес старуху попутал. Вроде и пост соблюдала, и не грешила... Вот окаянный, привязался…
Она пробовала бороться. Задёрнула на окнах плотные шторы, чтобы не видеть двор, где каждый вечер каталась детвора. Но сквозь щели всё равно пробивался разноцветный свет от электрических гирлянд, которыми соседи украсили деревья, и эти весёлые блики плясали по стенам, как чертики на сковородке. Закрыла форточку наглухо — и тогда стихли звонкие детские голоса, замерли удары фанерок об укатанный снег и радостные визги. Но желание не ослабевало. Оно жило где-то под ложечкой, тёплое и настойчивое, как память о самом счастливом времени.
На несколько часов Марфа Васильевна уходила к соседке, **Зинаиде Петровне**, чтобы отвлечься. Они пили чай с баранками, перебирали старые фотографии, судачили о погоде и новых порядках в управляющей компании. Марфа Васильевна несколько раз открывала рот, чтобы рассказать о том, что её мучит, но язык прилипал к нёбу. Как признаешься, что тебе, восьмидесятидвухлетней, хочется кататься с горки? Засмеют. Да и Зинаида Петровна — женщина серьёзная, бывшая бухгалтерша, она такие вольности не поймёт.
— Ты чего, Марфа, бледная какая? — спросила Зинаида Петровна, подливая чаю. — Не спится?
— Да так, — отмахнулась Марфа Васильевна. — Старость, Зина. Сама знаешь, какая она. То одно заболит, то другое. Спать ложусь — ворочаюсь. Мысли всякие лезут.
— О чём, например? — полюбопытствовала соседка.
— О разном… О молодости больше. О том, что было. — Марфа Васильевна вздохнула и замолчала. Она вдруг ясно представила себя девчонкой в рыжих варежках и большом платке, который мать намотала поверх шапки. Вот они — ватага деревенских ребятишек — бегут к реке, где с крутого обрыва зимой накатывается ледяная дорожка. Сани самодельные, тяжёлые, втроём на них едут, а ветер свистит так, что дыхание перехватывает. Долетали почти до середины реки, а потом по сугробам — назад, на гору. И так до темноты, пока матери не начнут кликать.
— А ты чего, Марфа? — спросила Зинаида Петровна. — Задумалась далеко?
— Да так, о детстве, — ответила Марфа Васильевна, беря себя в руки. — Спасибо за чай, Зина. Я пойду.
Она вернулась в свою пустую квартиру. Часы на стене тикали мерно, неумолимо. Стрелки, казалось, подгоняли её: «Решайся, решайся, решайся…» Марфа Васильевна подошла к окну, раздвинула шторы — на неё пахнуло холодом и детским смехом. Во дворе уже никого не было. Горка опустела, только фонарь в светильник на столбе бросал блёклый свет на укатанную ледяную ленту. В окнах домов один за другим гасли огни. Спать ложились.
И тогда Марфа Васильевна поняла, что больше откладывать нельзя. Или сейчас, или никогда. А если она не сделает этого сегодня, то завтра будет поздно — завтра проснутся дети, придут взрослые с санками, и ей останется только стоять в сторонке и завидовать.
— Господи, благослови, — прошептала она и начала собираться.
Собиралась она так, будто собралась в далёкую дорогу. Долго молилась перед иконой Казанской Божьей Матери, что висела в красном углу со дня её свадьбы. Крестилась широко, земно кланялась, просила прощения за все прегрешения и за «дурные мысли», и за то, что ослушалась возраста своего. Вспомнила, как в молодости священник говорил: «Грех не в том, что человек радуется, а в том, что он радость свою от другого прячет или другому во вред делает». Но здесь никому не вредно, кроме неё самой. Если ноги откажут — кто ж её вылечит? Поликлиника через две остановки, а до неё с переломом не доедешь.
— Всяко может быть, — спокойно рассудила Марфа Васильевна перед уходом. — Не зря же мне чудится, что ждет меня на горке кто-то. Не зря. Видно, та девчонка, что я когда-то была, стоит там, машет рукой. А если Богу будет угодно, вернусь целой.
Она прошлась по квартире, дотрагиваясь до вещей: до фикуса на подоконнике, до швейной машинки «Зингер», до полированного комода, на котором стояли фотографии покойного мужа и сына, уехавшего на Дальний Восток. Попрощалась — на всякий случай. Потом отдохнула в кресле, перевела дух. Надела зимнее пальто — тёмно-синее, ещё советское, добротное, — поверх него старую пуховую шаль. Шапку — из искусственного меха, с ушами. Валенки — те самые, в которых и в крещенские морозы не холодно. Рукавицы — кошки-мышки, с одним пальцем.
На кухне взгляд её упал на большой фанерный лист, на котором она обычно тесто раскатывала для пирожков. Лист был гладкий, с одного бока чуть облупленный, но крепкий. Марфа Васильевна взяла его, прикинула на вес — в самый раз. Не слишком тяжёлый, и на снегу скользит хорошо.
Она выскользнула в подъезд. Дверь закрыла бесшумно, чтобы не разбудить соседей. По лестнице шла медленно, придерживаясь за перила, — пять этажей вниз давались всё тяжелее. Во дворе было тихо и пустынно. Снег поскрипывал под валенками, в морозном воздухе пахло дымом от печек (в соседнем доме ещё топили углём), и где-то далеко лаяла собака.
Марфа Васильевна подошла к горке. Та была невысокой — может, метра три, но для её роста и возраста казалась настоящей вершиной. Ледяная дорожка блестела, как зеркало. Старушка постояла внизу, подняла глаза наверх. Сердце колотилось так, словно она собралась прыгать с парашютом, а не кататься.
— Ну, Господи, — прошептала она, прижимая фанеру к груди.
Медленно начала подниматься. Валенки скользили, пришлось наступать на ребро, как альпинист на леднике. Ладони вспотели даже в рукавицах. Она пыхтела, останавливалась каждые несколько шагов, чтобы перевести дух. Но упрямо лезла наверх.
Наконец, достигла края. Голова закружилась — внизу, в темноте, чернел сугроб и бетонное основание горки. Марфа Васильевна опустилась на корточки, положила фанеру на ледяную дорожку, долго устраивалась: подобрала юбку пальто, поправила шаль, села, попробовала — не сползает ли? Фанера была хорошая, скользкая. Она села на неё поудобнее, ноги вытянула вперёд, вцепилась в края листа. Перекрестилась.
— С Богом!
И толкнулась.
Сначала было страшно. Ожидание, что вот-вот — и она перевернётся, упадёт, а потом боль, перелом, скорая, больница. Но скорость нарастала быстро, фанеру затрясло на мелких неровностях, и вдруг — полёт. Марфа Васильевна не помнила, когда в последний раз испытывала такое. Ветер ворвался в рукава пальто, распахнул платок, и седые волосы, выбившиеся из-под шапки, заструились назад. Крик застрял в горле — не от страха, а от восторга. Она летела вниз, ей было восемьдесят два года, а казалось — шесть, семь, десять. Когда-то давно, на крутом берегу Оки, она неслась так же на дровнях, а рядом визжали подружки. Сейчас подружек не было, но была та самая девчонка с косичками и веснушками — она ждала внизу, в сугробе, и смеялась.
В конце горки фанера подпрыгнула на трамплине, и Марфа Васильевна вылетела в пушистый снег, кубарем покатилась и замерла, лёжа на спине. Снег попал за шиворот, обжёг холодом кожу, но старушка не чувствовала ни холода, ни боли. Она смотрела в чёрное небо, на котором мигали редкие зимние звёзды, и хохотала. Хохотала так, как не смеялась, наверное, лет пятьдесят.
— Жива! — выкрикнула она в пустоту. — Господи, жива!
Кое-как, кряхтя, переворачиваясь и упираясь руками в сугроб, она выползла на твёрдый наст. Встала на четвереньки, потом на колени, потом — ухватившись за ствол чахлого клёна — поднялась. Пальто было мокрое, в снегу, валенки набились доверху, шапка съехала набок. Но она стояла и улыбалась. Душа была лёгкой, радостной, такой, какой не бывало много-много лет.
Она отряхнулась как могла, подобрала фанеру, которая отлетела в сторону, и медленно побрела к дому. Ноги гудели, спина ныла, но внутри всё пело. «Вот это жизнь! — думала она. — Вот это настоящее!»
Она уже взялась за ручку подъездной двери, как вдруг остановилась. Вспомнила, что в молодости, когда они с ребятами катались, они никогда не скатывались один раз. Всегда — второй, третий, пятый, пока не замерзнут окончательно. И старая поговорка всплыла из детства: «Бог любит троицу».
Марфа Васильевна повернулась лицом к горке. Та стояла, освещённая тусклым фонарём, пустая, но манящая. И старушка снова улыбнулась.
— Бог любит троицу, — сказала она вслух. — Один раз — начало, второй — привычка, а третий — счастье.
Она тяжело вздохнула, поправила съехавшую шаль, подтянула мокрые валенки и, прижимая фанеру к боку, вновь засеменила по хрустящему снегу к ледяной вершине.
В этот раз поднималась уже легче — не потому, что сил прибавилось, а потому, что пропал страх. Она знала, что в конце пути её ждёт тот самый сугроб, который мягок и пушист, как пуховая перина. И что там, наверху, над звёздным небом, кто-то очень добрый и ласковый смотрит на неё и улыбается.
Фонарь мигнул, разгорелся ярче, освещая лысую макушку старушки, её решительный шаг и фанерный лист, переливающийся в свете электрических гирлянд разноцветными бликами. За окнами многоэтажек уже почти нигде не горел свет. Но в одной квартире, на пятом этаже, горела настольная лампа — та, у которой Марфа Васильевна обычно читала перед сном. Она оставила её включённой, чтобы по возвращении сразу увидеть родной угол, фикус и фотографию мужа. И этот маленький огонёк издалека казался звёздочкой, упавшей с неба.
Когда Марфа Васильевна во второй раз вылетела из сугроба и снова отряхивалась, она услышала смех. Обернулась — на скамейке у подъезда сидела её соседка Зинаида Петровна, закутанная в шубу, и утирала глаза платком.
— Марфа, да ты… ты что? — спросила Зинаида Петровна, не то осуждая, не то восхищаясь.
— А ты как здесь оказалась? — удивилась Марфа Васильевна.
— Выглянула в окно, смотрю — кто-то по двору ходит с фанерой. Дай, думаю, погляжу. А это ты! — Зинаида Петровна покачала головой. — С ума сошла? Восемьдесят два года, а туда же!
Марфа Васильевна подошла, села рядом на скамейку, запыхавшаяся, мокрая, но сияющая.
— А знаешь, Зина, — сказала она, помолчав, — я там, на горке, себя десятилетнюю встретила. Она меня ждала. Мы с ней вместе летели. И знаешь, ничего не болит. Ни спина, ни ноги. Словно и нет моих хворей.
— Чудо, — выдохнула Зинаида Петровна.
— Не чудо, а радость, — поправила Марфа Васильевна. — Господь нам для того и дал жизнь, чтобы мы радовались. А мы, старые, сами себя загоняем в угол: «нельзя», «стыдно», «поздно». А для радости никогда не поздно. Никогда.
Они посидели немного в тишине. Потом Зинаида Петровна вздохнула:
— Знаешь, а я ведь тоже каталась в детстве. На санках. У нас река под горой была. Страсть как любила. А теперь и не вспомнила бы, если б не ты.
— Так пойдём, — просто сказала Марфа Васильевна. — Фанера большая, вдвоём можно. Я покажу, как надо. Бог-то любит троицу. Третий раз — самый главный.
Зинаида Петровна посмотрела на подругу, потом на горку, потом на свои начищенные сапоги на меху. Улыбнулась.
— А и правда, — сказала она. — Чёрт с ним, с возрастом. Пошли.
И две седые старушки, кряхтя и перешёптываясь, взявшись за руки, полезли на горку. Фанера была большая, они уместились на ней вдвоём, обнялись, как в детстве, и полетели.
Ветер свистел в ушах, снежная пыль оседала на ресницах, а внизу, в сугробе, их ждала та самая звонкая, бесконечная радость, которая не кончается никогда. Просто нужно иногда себе её разрешить.
***
История Марфы Васильевны — это не забавный анекдот о чудаковатой старушке. Это глубокая притча о том, как мы сами лишаем себя радости, выстраивая вокруг себя стены из «нельзя», «стыдно», «не по возрасту». Восемьдесят два года — не приговор. Возраст не отнимает у человека способности чувствовать ветер в волосах, сжимать в руках холодную фанеру и кричать от восторга, летя в снег. Возраст отнимает эту способность только тогда, когда мы сами позволяем.
Внутренний бес, с которым боролась Марфа Васильевна, — это не злой дух, а голос её собственной робости, внушённый обществом. «Что скажут люди?», «А вдруг упаду?», «Соседи засмеют». Но когда она пересилила этот голос, когда отбросила страх и стыд, она вдруг обнаружила, что мир вокруг неё полон света и чуда. А ещё — что она не одинока. Её радость заразила другую старушку, и они разделили её вдвоём.
Жизнь героини этого рассказа в финале становится ярче, теплее, осмысленнее. Потому что смысл не в покое и не в безопасности. Смысл — в движении, в преодолении, в умении каждый день проживать так, будто он последний, и при этом — будто первый.
Марфа Васильевна не ударилась в детство, не впала в маразм. Она просто вспомнила, что она — человек. А человек рождён для счастья, как птица для полёта. И неважно, сколько тебе лет — семь или восемьдесят два. Важно, чтобы внутри тебя жила та самая девчонка, которая не боится ни шума, ни смеха, ни сугроба.
Поэтому, если вы когда-нибудь, глядя на зимнюю горку, почувствуете щемящее желание скатиться — не бойтесь. Ищите фанеру, зовите подругу и вперёд. Бог любит троицу. А счастье — каждого, кто готов его принять.
