Галина Петровна всегда выносила мусор по пятницам, ровно в семь вечера. В эту пятницу ведро Нины Семёновны снова стояло на площадке, и запах прокисших щей бил в нос уже с порога.
Она постояла секунду, держа свой пакет на отлёте. Пальцы ныли к перемене погоды, и рыжий крашеный локон выбился из-под заколки, прилип к влажному лбу. Галина шумно выдохнула и пнула чужое ведро носком тапка. Звук получился глухой, невнятный.
— Опять! — сказала она в пустоту лестничной клетки. Голос ударился о бетонные стены и вернулся к ней же.
Дверь приоткрылась. Нина Семёновна выглянула в щель, поправила дужку очков на переносице, и сказала тихо, но так, что каждое слово царапало:
— А вот… Петровна. Не пинай. Я сейчас.
И закрыла дверь. Не вышла. Просто пообещала и скрылась в своей берлоге.
Галина почувствовала, как кровь прилила к щекам. Это «сейчас» длилось уже третий месяц. Сначала ведро стояло час, потом два, потом с ночи до обеда. Теперь вот — с четверга. Нина тянула с выносом мусора, как будто это была не её обязанность, а чья-то чужая забывчивость. Галина подозревала, что Нина ждёт, пока она сама не вынесет. Чтобы доказать что-то. Что именно? Галина и сама не знала, но чувствовала: здесь была какая-то безмолвное противостояние на истощение.
Она спустилась вниз, выбросила свой пакет и поднялась обратно. Ведро Нины стояло на том же месте. В подъезде пахло сыростью, старым линолеумом и чужим супом. Галина хлопнула своей дверью так, что в прихожей качнулся абажур.
Внутри было тихо. Телевизор она не включала специально. Включишь — и кажется, что есть кто-то дома. А так — тишина, только холодильник урчит, да капли из неплотно закрытого крана на кухне отсчитывают секунды. Она прошла на кухню, налила себе чай в любимую чашку, села у окна. За окном моросил дождь, размазывая огни фар по мокрому асфальту. Ей было шестьдесят. И она сидела одна, с чашкой, у которой неудобная ручка, и думала о соседкином мусоре. Потому что думать больше было не о чем.
***
Нина в это время сидела на корточках перед диваном. Её серый кот Барсик лежал, свернувшись клубком, и тяжело дышал. Он не притронулся к еде со вчерашнего утра. Миска с размокшими подушечками корма стояла нетронутой, и вода в поильнике оставалась на том же уровне. Нина осторожно погладила кота по свалявшейся шерсти. Барсик дёрнул ухом, но глаз не открыл.
— Барсик, — позвала она шёпотом.
Кот не отреагировал. Только бок его поднимался и опускался слишком часто, как меха, в которые попала вода.
Нина выпрямилась, схватилась за поясницу. Пятьдесят восемь — не сорок, спина уже не та. Она снова поправила очки, хотя они и так сидели идеально. Этот жест был привычкой, тиком, который появлялся, когда она не знала, что делать. А делать было что-то надо. Ветеринарка далеко, такси она вызывать не умела — боялась этих приложений в телефоне, а по старинке звонить стеснялась. Муж когда-то всё делал сам. Пять лет как его нет, а она так и не научилась вызывать такси.
Она подошла к окну. Дождь усиливался. Идти пешком с котом в переноске под ливнем — верный способ угробить и без того больное животное. Нужен кто-то с машиной. В её записной книжке, потрёпанной, с пожелтевшими страницами, значились номера: поликлиника, ЖЭК, доставка продуктов (не работает), номер сына (недоступен) и номер сестры, которая жила в другом городе.
Больше никого.
Нина перевела взгляд на стену, отделявшую её квартиру от квартиры Галины. Они жили бок о бок двенадцать лет и за эти двенадцать лет не сказали друг другу ни одного доброго слова. Только про мусор, про шум, про то, что «ваш половик лежит на моей половине площадки». А ведь Галина как-то обмолвилась, что у неё раньше были кошки. Три штуки. Всех пережила. Нина тогда только фыркнула про себя: «Замучила, наверное, кошек своими криками».
Теперь же она смотрела на стену и понимала: это единственный человек в радиусе километра, у которого есть старая «Лада» и который, возможно, не откажет. Потому что кот. Из-за человека бы отказала. Но кот…
Нина сняла очки, протёрла стёкла краем футболки, снова надела. И вышла на лестничную клетку.
***
Галина открыла не сразу. Она как раз доедала бутерброд с колбасой и раздумывала, не включить ли всё-таки телевизор, чтобы хоть какой-то шум. Звонок был резкий, короткий, будто звонивший сам испугался своей смелости.
На пороге стояла Нина. Без ведра. С пустыми руками и совершенно белым лицом.
— Петровна, — сказала она, и голос её дрогнул. — Тут… Барсик. Кот мой. Плохо ему. Отвези в ветлечебницу. У тебя машина. Я заплачу.
Галина опешила. Она ожидала чего угодно — новой претензии, жалобы, даже молчаливого кивка. Но не просьбы. И уж совсем не слова «заплачу».
— Чего? — переспросила она, хотя всё расслышала с первого раза.
— Отвези. Ты же водишь. А я не могу. Я на такси боюсь. А Барсик… он не ест. Дышит плохо. — Нина говорила отрывисто, глядя не на Галину, а куда-то в район её уха.
Галина хотела сказать что-нибудь едкое. Про мусор. Про то, что «сейчас» так и не наступило. Но увидела, как Нина вцепилась пальцами в косяк, и как эти пальцы дрожат. У неё самой когда-то так дрожали руки, когда она везла своего последнего кота, Ваську, усыплять. Она помнила эту дрожь. Её ни с чем не спутать.
— Переноска есть? — спросила Галина вместо всего, что вертелось на языке.
— Есть. Старая. От мужа ещё осталась, — выдохнула Нина.
— Тащи. И кота заворачивай во что-нибудь. На улице дождь.
Галина захлопнула дверь, чтобы переодеться. Натянула старую болоньевую куртку, сунула ноги в резиновые сапоги. Крутилось в голове: «Зачем я это делаю? Она же меня ненавидит. Я её ненавижу. А кот-то при чём? Кот не виноват, что хозяйка — зараза».
Через десять минут они уже спускались по лестнице. Нина несла переноску, прижимая её к груди, как младенца. В переноске тяжело и часто дышал серый комок с белыми носочками на передних лапах. Галина шла впереди, светила фонариком телефона — в подъезде лампочка опять перегорела, ЖЭК не чинил уже месяц. И молчала. Молчала, потому что слов всё равно не было, а те, что были, могли всё испортить.
Машина завелась с третьего раза. Галина чертыхнулась, ударила ладонью по рулю. Нина на пассажирском сиденье сжалась в комок, поставив переноску на колени, и смотрела прямо перед собой. Дворники скрипели по стеклу, размазывая дождь и свет фонарей в сплошную мутную кашу.
— Как его звать-то? — спросила Галина, выруливая со двора.
— Барсик.
— Понятно. У всех Барсики да Мурзики. Мой Васька тоже не оригинальный был.
Нина промолчала.
Ветеринарная клиника пахла хлоркой, мокрой шерстью и страхом. Молодой врач в мятом халате, с красными прожилками в глазах, осматривал Барсика долго. Слушал, щупал живот, брал кровь. Нина стояла рядом, кусала губу и молчала. Галина топталась у двери, чувствуя себя лишней, но уйти не решалась.
— Хроническая почечная недостаточность, — сказал врач, глядя в распечатку анализов. — Состояние тяжёлое. Нужны капельницы, уколы, специальный корм. Лечение долгое. И уход строгий по часам. Справитесь?
Нина кивнула, не разжимая губ.
— Я запишу, — врач начал писать на листке схему: названия лекарств, дозировки, время приёма. Листок он протянул Нине.
— Сколько с нас? — спросила Галина, хотя её никто не спрашивал.
Она заплатила. Нина пыталась возразить, полезла в сумку за кошельком, но Галина отмахнулась:
— Потом разберёмся. Поехали.
В машине было тихо. Дождь перестал, но асфальт блестел, отражая свет фар. Нина держала листок с назначениями обеими руками, как ценную бумагу.
— Уколы я делать не умею, — сказала она вдруг в темноту салона.
— Я умею, — ответила Галина. — Ваське своему два года делала. Научу.
И снова тишина. Но уже другая. Не враждебная, а какая-то… уставшая. Как будто обе выдохнули после долгого бега.
***
Начались странные дни. Галина заходила к Нине три раза в сутки, как на работу. Утром, перед тем как ехать на рынок за продуктами, днём, и вечером, перед сном. Она показывала, как набирать лекарство в шприц, как фиксировать кота. У Нины руки сначала тряслись так, что она боялась промахнуться и попасть в позвоночник. Но Галина стояла рядом и говорила спокойно, почти ласково:
— Не дёргайся. Он же чувствует. Дыши ровно. Раз, и всё.
На третий день Нина сделала укол сама. Барсик даже не мяукнул.
Кроме уколов был график. Галина, человек педантичный, вырвала листок из своей старой тетрадки с рецептами и переписала туда схему крупными буквами. Повесили на холодильник магнитом в виде божьей коровки. Каждое кормление, каждое лекарство — ставь галочку. Нина относилась к этому листку с трепетом.
— Корм в восемь утра, в десять капли, — бормотала она, водя пальцем по строчкам.
— Не бубни, — обрывала Галина, но без злости. — Сама уже выучила.
Вечерами они иногда пили чай. Сначала случайно: Галина задержалась, потому что Барсику после капельницы было плохо, он лежал пластом. Нина предложила чаю. Галина согласилась, потому что идти в свою пустую квартиру не хотелось. У Нины хоть часы на стене тикали громко, по-стариковски, и это создавало иллюзию жизни.
— А муж твой давно?.. — спросила однажды Галина, кивнув на фотографию в рамке на стене. Снимок был чёрно-белый, мужчина в пиджаке смотрел строго и прямо.
— Пять лет, — ответила Нина, помешивая ложечкой в чашке.
Галина промолчала. Она знала, что такое «всё». У неё было своё «всё» — сын, который уехал в другой город и звонил раз в месяц на три минуты. Муж, который ушёл ещё раньше, когда сыну было десять. Кошки, которые умирали одна за другой, оставляя после себя пустые миски и тишину.
— У меня никого, — сказала вдруг Нина. — Сын… С ним сложно. Не звонит. А сестра далеко.
— У меня так же, — отозвалась Галина. — Только сестры нет. И сын — как чужая планета. Деньги на карту кидает раз в полгода, и на том спасибо.
Часы на стене тикали. Кот на диване пошевелился, перевернулся на другой бок. Впервые за много дней он поел сам, без принуждения.
— А помнишь, ты мне половик двигала? — спросила Галина, усмехнувшись.
— А ты моё ведро пинала.
— И пинать буду, если опять на середину выставишь.
Но это уже сказано так, не всерьёз. Как старая шутка, понятная только двоим.
***
На третьей неделе Барсику стало лучше. Он начал выходить из своего угла, тереться о ноги, проситься на колени. Шерсть ещё была тусклой, но уже не висела клочьями. Нина расцвела вместе с котом. Она даже надела новую блузку, которую купила год назад и ни разу не доставала из шкафа.
Галина заметила это и ничего не сказала. Но в тот день она пришла не с пустыми руками, а с пакетом зефира в шоколаде.
— К чаю, — буркнула она.
Нина кивнула и поставила чайник.
А потом случилось странное. Барсик окончательно оклемался. Ветеринар на контрольном осмотре сказал, что динамика хорошая, можно оставить только диету и поддерживающие капли. Интенсивный уход больше не требовался. И в этот день Галина впервые за три недели не зашла к Нине вечером. Просто не нашла повода.
Она сидела на своей кухне, пила чай и смотрела в стену. Там, за стеной, было тихо. Телевизор она так и не включила. Тишина казалась теперь не привычной, а гнетущей. Как будто из неё вынули стержень, на котором всё держалось.
На следующий день она встретила Нину на лестнице. Та шла с пакетом, из которого торчал хлеб.
— Здрасьте, — сказала Нина, не поднимая глаз.
— Здрасьте, — ответила Галина.
И разошлись. Как чужие. Только теперь это «как чужие» царапало сильнее, чем любая ссора.
Вечером Галина не выдержала. Она взяла пакет с мусором и вышла на площадку. Ведро Нины стояло на обычном месте. Галина постояла, подумала, а потом взяла и вынесла его вместе со своим. Молча. Без комментариев. Просто взяла и вынесла.
Когда она поднималась обратно, дверь Нины была приоткрыта.
— Петровна, — раздался тихий голос. — Зайди.
Нина сидела на кухне, а перед ней на столе стояли две чашки. Не старые, с трещинами и сколами, а новые, белые, с синим ободком. И тетрадка с рецептами, где когда-то Галина чертила график для кота.
— Я тут подумала, — сказала Нина, поправляя очки, — а давай ты будешь заходить. Просто так. Чаю попить. Барсик к тебе привык.
Галина села. Взяла новую чашку, повертела в руках. Поставила обратно.
— Налей в ту, с отбитой ручкой, — попросила она. — Я к ней привыкла.
Нина молча достала из шкафчика старую Галинину чашку, которую та однажды забыла и не забрала. Налила в неё чай. Себе налила в новую.
— Спасибо, — сказала Галина. — За ведро. Что вынесла.
— Я не выносила, — удивилась Нина.
— Нет. Я тебе. Твоё. Вчера.
Они посмотрели друг на друга. Нина отвела взгляд первой, но в глазах у неё что-то дрогнуло. Она быстро заморгала и потянулась за зефиром.
Барсик, серый и уже не такой тощий, мягко спрыгнул с подоконника, подошёл к Галине и начал тереться о её ноги. Потом так же потёрся о ноги Нины. Сделал круг и улёгся ровно посередине кухни, между двумя женщинами. Сытый, тёплый, живой.
Дождь за окном перестал. Галина отпила из своей старой чашки и вдруг поняла, что чай сегодня вкуснее, чем всегда. И что она больше не считает секунды по каплям из крана. Потому что кран у Нины не течёт. И потому что ей есть с кем пить чай.
— Завтра пойдём за кормом? — спросила она.
— Пойдём, — ответила Нина. — Утром. Часов в десять.
— Я зайду.
И Галина улыбнулась. Впервые за долгое время — не через силу, не из вежливости, а просто так. Потому что завтра будет утро. И она зайдёт.