Вера Петровна положила телефон экраном вниз и долго смотрела на кухонный стол.
На столе лежал список. Не её — сестрин. Галина накануне продиктовала двенадцать пунктов: сыр определённой фирмы, колбаса «только не та, которая в прошлый раз», майонез, творог, ещё какая-то ерунда. «Ну ты же всё равно будешь в магазине». А в конце списка — её собственная приписка карандашом, полугодовой давности: «не забыть деньги потом у Гали спросить».
Деньги она так и не спросила.
Вера Петровна смотрела на этот листок и тихо засмеялась.
— Ну здравствуй, — сказала она сама себе. — Дожили.
Всё началось давно. Когда именно — она уже и не вспомнит.
Может, с того, как племянник Артём, которому она когда-то купила зимние сапоги, вырос и начал приезжать «переночевать между сменами». Первый раз — на одну ночь. Второй — на три. На пятый раз он приехал с рюкзаком, гитарой и девушкой Светой. А у Светы была собака. Собаку звали Персик. Персик сгрыз тапки. Вера Петровна купила новые. И сварила им всем борщ.
Может, с того, как соседка Надежда Ивановна, у которой «такая пенсия, ты же знаешь, Верочка», заняла пять тысяч. На лекарства. Через месяц — ещё три. На внучку. Потом ещё две, уже без объяснений. Надежда Ивановна всегда «возвращала долги» — по вторникам, в виде банки варенья. Считать варенье в рублях Вера Петровна стеснялась.
Может, с того, как подруга Люся начала звонить в двух случаях: когда ей плохо и когда ей нужна машина. Машины у Веры Петровны не было — была машина покойного мужа Николая, которую она после его смерти так и не продала. Люсин муж Толик водил эту машину «по необходимости» уже четыре года. Бензин, правда, заливал свой. Чаще всего.
Каждый случай в отдельности казался ерундой. Разве можно отказать родне? Разве по-людски не помочь соседке? Разве дружба — не про взаимовыручку?
Вера Петровна была уверена, что всё правильно.
До субботы.
В субботу у неё был день рождения. Шестьдесят два года. Она накрыла стол — скромно, но от души. Оливье, селёдка под шубой, запечённая курица, пирог с капустой. Купила бутылку хорошего вина, которое сама не пила.
Пригласила всех: Галину с мужем Николаем — его в семье звали Колюней, чтоб не путать с покойным Вериным Николаем, — племянника Артёма, Надежду Ивановну, Люсю с Толиком.
В шесть пришла Надежда Ивановна. С пустыми руками.
— Верочка, ты уж прости, я с пенсии-то ещё не пришла в себя, потом отблагодарю.
В половине седьмого позвонила Галина:
— Вер, мы не приедем. У Колюни давление. Ты же понимаешь. Ты отложи мне кусочек пирога, я на неделе забегу.
В семь написала Люся: «Верусь, поздравляю! Мы на даче застряли, машина закапризничала (твоя, да). Завтра приедем с подарком, обнимаю».
Артём не пришёл и не написал.
Вера Петровна и Надежда Ивановна сидели вдвоём за столом, на котором еды было на десятерых. Надежда Ивановна выпила три рюмки вина, расчувствовалась и начала жаловаться на внучку, которая её «совсем забыла». Вера Петровна слушала, кивала и думала о том, что курица остывает.
В девять Надежда Ивановна ушла. С собой взяла половину пирога — «чтобы не пропадал».
Вера Петровна осталась одна.
В воскресенье приехали Люся с Толиком. Без подарка — «ой, Верусь, совсем забыли, в следующий раз обязательно». Приехали, потому что Толику «снова надо кое-куда смотаться на твоей ласточке».
Вера Петровна впервые за четыре года сказала:
— Толь, сегодня не поедешь. Я машину хочу продать.
Толик моргнул. Люся тоже.
— В смысле — продать? — спросил Толик.
— В прямом. Стоит без дела, деньги нужны.
— Какие деньги, Верусь? — Люся засмеялась. — У тебя что, с деньгами плохо?
И вот тут у Веры Петровны что-то щёлкнуло. Не резко — тихо, как щёлкает реле в старом холодильнике.
— Люсь, — сказала она, — а тебе какая разница, как у меня с деньгами?
Люся растерялась. Впервые за все годы их дружбы она увидела на лице Веры то, чего раньше там не было.
Толик потоптался в прихожей:
— Так… а до понедельника-то можно взять? У меня дело важное.
— Нет, — сказала Вера Петровна. — Нельзя.
И закрыла за ними дверь.
В понедельник позвонил Артём:
— Тёть Вер, я к тебе сегодня заскочу с Персиком, ладно? Света уехала к маме, а я на смене, собаку деть некуда.
— Нет, Артёмчик, не заскакивай.
— В смысле? — он засмеялся, думая, что шутка. — Ты что, занята?
— Я занята, — сказала Вера Петровна. — Собой.
Повесила трубку.
Тут же телефон зазвонил снова — Галина.
— Вера, что ты там Артёму сказала? Он мне позвонил, говорит, ты какая-то странная. Ты не заболела?
— Не заболела, Галь.
— Какие-то у тебя загадки. Ты список-то мой купила? Я завтра Колюню отправлю забрать.
— Не купила.
— Как не купила?
— Так. Галь, я больше не буду покупать тебе продукты. И деньги, которые ты мне с осени должна, тоже, пожалуйста, верни. Восемь тысяч четыреста.
На том конце провода повисла тишина.
— Ты что, сошла с ума? — выдохнула Галина. — Ты родной сестре счета выставляешь?!
— Я выставляю счёт не родной сестре, — тихо ответила Вера. — Я выставляю счёт человеку, который тридцать лет считал меня удобной.
К вечеру про неё знали все.
Надежда Ивановна пришла «просто поговорить» и очень удивилась, когда Вера Петровна мягко напомнила про долг — одиннадцать тысяч, набежавшие за два года. Соседка всплеснула руками, сказала «ну ты, Верочка, стала какая-то… не такая», и ушла, забыв на столе свою банку варенья. Банка оказалась почти пустая — одна ложка на донышке.
Люся написала длинное сообщение о том, что «не ожидала от тебя такой меркантильности» и что «Толик, между прочим, тебе машину от снега чистил, мог бы и счёт выставить за труд».
Галина не писала и не звонила. Зато позвонила двоюродная тётя Зоя, с которой Вера не общалась лет пять:
— Верочка, ты что удумала? Сестру обидела! Она же кровь родная!
— Тёть Зой, а вы-то откуда знаете?
— Да вся семья уже знает!
— А то, что я тридцать лет таскала Гале сумки из магазина и платила за её капризы — этого вся семья не знала?
Тётя Зоя быстро свернула разговор.
А вечером позвонила Катя — дочь, которая жила с мужем в другом городе и которую Вера Петровна, по своему обыкновению, старалась «не грузить».
— Мам, мне тётя Галя написала. Длинное письмо. Про то, что ты всех от себя отвернула.
Вера Петровна закрыла глаза.
— И что ты думаешь, Катюш? — спросила она тихо.
На том конце помолчали. А потом Катя сказала — и голос у неё дрогнул:
— Мам. Я думаю, что я тебе в последний раз звонила три недели назад. И ты, когда я спросила, как дела, ответила «всё хорошо, доченька». А оно, оказывается, не всё хорошо. И никогда не было. Ты прости меня, мам. Я тоже хороша.
И вот тут Вера Петровна заплакала. Впервые за эту странную неделю. Не от обиды. От облегчения.
Прошли недели.
Галина не звонила. Артём, говорят, снял квартиру с какими-то друзьями — правда, уже рассорился и искал новую. Люся с Толиком купили подержанную «Шкоду», и Толик на работе рассказывал, что «настоящих друзей узнаёшь в беде». Надежда Ивановна при встрече во дворе отворачивалась.
Вера Петровна продала машину. Деньги положила на вклад. Купила путёвку на неделю в санаторий под Кисловодском — впервые за десять лет.
А ещё — приехала Катя. На три дня. Просто так. Привезла внука Мишку. Они втроём пили чай, смеялись, смотрели старые фотографии. И на одной из них — выцветшей, где покойный Николай был ещё живой — Катя задержала взгляд и сказала:
— Мам, а ты помнишь, что папа всегда говорил?
— Что?
— Что ты слишком много всем даёшь. И что однажды это кончится плохо. Для тебя.
Вера Петровна улыбнулась. Грустно, но без горечи.
— Кончилось, Катюш.
— Знаешь, доча, — сказала она позже, уже у окна, — я тридцать лет боялась: если перестану быть удобной, меня никто любить не будет.
— И? — тихо спросила Катя.
— И оказалось, что тех, кто любил за удобство, меньше, чем я думала. Но не все.
Катя подошла, обняла её сзади за плечи. Молча.
Катя уехала в понедельник утром.
А в среду в дверь позвонили.
Вера Петровна посмотрела в глазок — и не поверила своим глазам. На лестничной клетке стоял мужчина, которого она не видела почти сорок пять лет.
Сергей. Сергей Дроздов.
Тот самый, с которым они учились в одном классе. Тот самый, с которым когда-то сидели на одной парте. Тот самый, которого она любила — тихо, по-девичьи, не признаваясь даже себе, — пока в их класс не пришла новенькая Вика, и Сергей не начал смотреть только в её сторону.
Потом Вера встретила Николая. А Сергей уехал с родителями в другой город. И на этом история закончилась.
Она открыла дверь.
— Вера? — он прищурился. — Вера Петровна… Ушакова?
— Морозова, — автоматически поправила она. По мужу.
— Морозова. А я тебя по девичьей искал. Полгорода обошёл.
— Серёж… ты как здесь?
— Долгая история. Чаю нальёшь?
Сергей сел за её кухонный стол и рассказал всё по порядку. Как уехал в Омск. Как женился. Как похоронил жену семь лет назад. Как вышел на пенсию и вернулся в родной город — «доживать, где начинал».
— А приехал я к тебе, — сказал он, — благодаря Вальке Семёновой. Помнишь Вальку?
— Смутно. Рыженькая такая?
— Ага. Она тут до сих пор живёт. Я ей недели три назад позвонил, по старой памяти. Встретились. Она меня к себе потащила, чайпить. И говорит: «Серёж, у меня для тебя кое-что есть. Полгода назад шкаф разбирала, нашла». И достаёт книгу. Помнишь, ты ей на выпускной подарила сборник стихов Ахматовой?
Вера Петровна напряглась. Смутно помнила.
— Ну вот. Она её так и не открывала ни разу. А полгода назад наконец долистала. И там — на середине — записка. В клеточку. Вчетверо сложена.
Он достал из внутреннего кармана листок. Пожелтевший, с обтрёпанными краями. Развернул. Положил перед ней.
Её почерк. Детский, круглый, с нажимом. Одна строчка:
«Серёжа, если ты когда-нибудь прочтёшь это — значит, я так и не решилась сказать. В.»
Вера Петровна медленно села.
Она помнила. Она сунула эту записку в книгу, думая подарить Сергею. А в последний момент струсила. И подарила книгу Вальке — чтоб просто избавиться. Про записку забыла. Вернее, запретила себе помнить.
А Валька — не читала стихи Ахматовой. Сорок пять лет.
— Когда ты её увидел? — тихо спросила Вера.
— На той неделе. Валька мне её отдала со словами: «Кажется, не по адресу она тогда попала. По почерку смотри — это ж Верка Ушакова. Ты с ней сидел». А я смотрю — и правда. И так мне чудно́ стало, Вер. Сижу, в руках этот листок — и понимаю, что мне уже шестьдесят три, а я всё равно не знаю, что делать.
— И что сделал?
— Вальку спросил, жива ли ты. Сказала: жива. Вдова. Адрес дала. Сказала: «Иди уж, не тяни, сколько можно».
Вера Петровна посмотрела на его руки. Старые, в венах, но те же самые, которые когда-то передавали ей через парту яблоко. На лицо — постаревшее, но с той же родинкой у брови.
И вдруг засмеялась. Тихо.
— Серёж. А ты знаешь, что если бы ты пришёл месяц назад, я бы тебя не услышала?
— Почему?
— Потому что месяц назад я была занята. Чужими жизнями.
Они просидели до позднего вечера. Он рассказывал про Омск, про сына, который живёт в Питере, про внучку, которая учится на ветеринара. Она — про Николая, светло, без надрыва. Про Катю. Про то, что было месяц назад.
Сергей слушал молча. А когда она закончила, сказал:
— Знаешь, Вер, у меня жена покойная так же жила. Всё для всех. Её родная сестра деньги брала — «на месяц», а отдавала через три года. Таня молчала. Я ей говорил: «Ну что ты терпишь?» А она: «Родня же». Так и не научилась говорить «нет».
Он помолчал.
— Я не прошу ничего. Я просто… хочу иногда приходить. Пить чай. Разговаривать. Если ты не против.
— Я не против, — тихо ответила Вера Петровна.
А через несколько дней утром позвонила Галина. Первый раз после разрыва.
Вера Петровна долго смотрела на экран. Потом взяла.
— Вера, — голос у Галины был глухой, чужой. — Ты можешь приехать?
— Зачем?
— Колюня… Колюня в больнице. Инфаркт.
Вера Петровна закрыла глаза. Сердце ухнуло вниз, привычка отозвалась так, как отзывалась тридцать лет. Но она остановила себя. Вдохнула. И сказала спокойно:
— Галь. Ты мне звонишь после месяца молчания — когда тебе плохо. А я тебе звонила вечером своего дня рождения. Ты трубку не взяла.
— Вер, ну что ты сейчас…
— Я не отказываю. Я приеду. Но не потому, что ты позвонила. А потому, что Колюня — хороший человек, и мне его жалко. Разницу понимаешь?
На том конце заплакали.
— Понимаю, — прошептала Галина. — Вер, прости меня. Я всю неделю хотела позвонить. А тут вот это.
— Галь, давай сейчас не про извинения. В какой он больнице?
Она поехала. Взяла с собой бульон в термосе и апельсины. Больше ничего.
В коридоре больницы Галина бросилась ей на шею. Вера Петровна гладила её по спине и думала: вот она, сестра, которая всю жизнь распоряжалась ею как младшей — хотя Галина моложе на два года, — вдруг стала маленькой.
Колюня лежал бледный, но в сознании. Увидев Веру, слабо улыбнулся.
— Вер… пришла. А Галка говорила, ты с нами больше не разговариваешь.
— Галка много чего говорит.
Посидели втроём недолго. Выйдя в коридор, Галина снова заплакала.
— Вер, я дура была. Я эти деньги верну. И вообще… только ты… ты не уходи совсем, ладно?
Вера Петровна посмотрела на сестру.
— Галь. Я не уйду. Но и прежней меня не будет. Если тебе нужна сестра — я есть. Если нужна бесплатная курьерская служба — ищи в другом месте.
Галина кивнула. Часто-часто. Как первоклассница.
Они не стали подругами после больницы. Галина звонила теперь раз в неделю, иногда в две — спросить про здоровье, рассказать про Колюню. Список продуктов больше не диктовала. Один раз, правда, сорвалась — попросила «по-быстрому» завезти ей лекарство. Вера Петровна ответила: «Галь, я не могу». Галина обиженно засопела, но через час написала: «Извини. Не знаю, привыкну ли когда-нибудь». Вера не ответила. Привыкнет — хорошо. Не привыкнет — её дело.
Сергей приходил теперь по субботам. Это как-то само собой сложилось. Он приносил то рыбу, которую сам закоптил на даче у друга, то хороший чай, то книжку. Они гуляли в парке. Ходили в кино. Ездили однажды в Коломенское, бродили там до вечера.
Про записку они больше не говорили. Она лежала теперь у Веры Петровны в шкатулке, рядом с обручальным кольцом Николая.
Однажды, возвращаясь из аптеки, Вера Петровна столкнулась с Люсей. Лицом к лицу, у подъезда. Обе на секунду замерли. Люся открыла было рот — и закрыла. Кивнула холодно. Вера ответила таким же кивком. Прошли мимо.
Дома Вера неожиданно для себя расплакалась. Не от жалости — от какой-то усталости. Двадцать лет дружбы, один кивок, разошлись. Как и не было.
А потом — позвонила Катя.
— Мам, у меня к тебе серьёзный разговор.
Сердце у Веры Петровны дёрнулось.
— Что случилось, Катюш?
— Ничего не случилось. В хорошем смысле. Мы с Димой… мы хотим переехать. К тебе. Точнее — в твой город. Насовсем. Только… мам, ты не пугайся. Мы не к тебе. Мы отдельно. Просто — рядом.
Вера Петровна села прямо на табурет в прихожей.
— Доча… ты уверена?
— Мам, уверена. Здесь у нас ни работы нормальной, ни перспектив. А у тебя в городе у Димы друг институтский открыл фирму, зовёт к себе.
— Катюш, — выдохнула Вера Петровна. — Я тридцать лет тебе говорила «всё хорошо», чтобы не грузить. А ты, оказывается, сама хотела приехать. И молчала.
— Молчала, — тихо согласилась Катя. — Мы обе молчали, мам. Мы почему-то думаем, что любить — это не мешать. А оказывается, любить — это быть рядом.
Вера Петровна плакала в трубку. Катя тоже. Минуты две они так плакали вместе, а потом Катя засмеялась сквозь слёзы:
— Мам, ну мы с тобой. Договорились же не реветь.
— Когда договорились-то?
— Сейчас. Всё, не реви. Лучше скажи — ты про Сергея Николаевича когда расскажешь?
Вера Петровна замерла.
— Ты откуда знаешь?
— Мам. Ты про него уже третий раз за месяц упоминаешь. «Серёжа сказал», «Серёжа принёс». Я, может, и далеко живу, но не глухая.
Артём пришёл ближе к концу июня.
Вера Петровна открыла дверь и увидела его на пороге — без Персика, без гитары, без Светы. С одним пакетом в руках.
— Тёть Вер. Можно зайти?
Она посмотрела на него. На небритое лицо. На усталые глаза. На кроссовки, стоптанные до дыр.
Внутри шевельнулось сомнение. Сколько таких приходов уже было. «Тёть Вер, я на минуточку». «Тёть Вер, ну в последний раз». Вера Петровна смотрела и думала: а не повторяется ли всё снова.
— Заходи. Только разувайся сразу.
Он прошёл на кухню. Сел. Достал банку кофе — хорошего, дорогого — и коробку конфет.
— Это тебе. Я… я долг принёс.
— Какой долг?
— За тапки. За борщ. За две недели, что я у тебя жил. За… в общем, за всё.
Он положил на стол конверт. Вера Петровна не стала открывать.
— Артём. Сколько там?
— Пятнадцать тысяч. Может, и больше надо. Но пока так.
Она молчала. Смотрела на этого взрослого, уставшего мужика, в которого превратился тот мальчик, которому она когда-то покупала зимние сапоги.
— Артём. Конверт забери.
— Тёть Вер…
— Забери, я сказала. Мне от тебя деньги не нужны. Мне нужно было одно: чтобы ты понял. Ты понял?
Он кивнул. И вдруг — большой, бородатый — шмыгнул носом.
— Тёть Вер, я, знаешь, после того твоего «я занята собой»… я неделю ходил злой. Думал — вот неблагодарная. А потом Света ушла. Сказала, что я никчёмный. Живу за чужой счёт. И я сел и подумал: а она права. И ты права.
— И что?
— Работу нашёл нормальную. Квартиру снял один. Я, тёть Вер… я не прошу обратно пускать. Я просто хотел сказать спасибо. За то, что ты тогда дверь закрыла.
Вера Петровна подошла к племяннику. И обняла его. Просто обняла. Без слов.
Потом налила чай.
Она не знала, надолго ли это. Может, через полгода Артём снова придёт с рюкзаком и собакой. А может, и нет. Проверять она больше не собиралась — просто будет смотреть.
Сергей пришёл в субботу раньше обычного. С цветами — ромашки и полевые колокольчики. И какой-то торжественный, нервный.
— Вер. Ты только сразу не отвечай. Ты подумай.
— Что подумать-то?
Он помялся. Покрутил букет.
— Вер, я квартиру продаю родительскую. Старую, сырую, мне там одному тоскливо. И думаю комнату снять. Или… или не снять. Понимаешь?
Она смотрела и молчала.
— Я не про «переезжай ко мне», — заторопился Сергей. — Я про другое. Глупо же, в нашем возрасте, в разных концах города. Если ты не против. А если против — так я и комнату сниму.
— Серёж. Ты сколько репетировал?
— Два дня, — честно признался он. — Не годится?
Она засмеялась. В голос. Как в десятом классе.
— Годится. Только давай не сейчас. Катя в августе приезжает. Пусть обустроится. А потом уже мы с тобой подумаем.
— Договорились, — выдохнул он с облегчением. — Я, знаешь, боялся, что ты меня пошлёшь.
— Я теперь, Серёж, умею говорить «нет», — усмехнулась Вера Петровна. — Но не всем.
Вечером она сидела у окна. Сергей ушёл поздно. На столе стояли ромашки в банке. На холодильнике висел магнитик из Карелии — Мишка прислал по почте. В шкатулке лежала записка в клеточку, сорок пять лет пролежавшая в чужом шкафу.
Вера Петровна налила себе чаю. Положила в блюдце две конфеты из той коробки, что принёс Артём. Посмотрела в окно.
Во дворе кто-то выгуливал собаку. Соседка из третьего подъезда тащила пакет с мусором к контейнеру. На лавочке сидели двое мужиков и тихо спорили о политике.
Обычный вечер. Ничего особенного.
Вера Петровна отхлебнула чай. Чай был горячий, вкусный. Она подумала, что надо бы завтра в санатории у знакомой медсестры спросить — не продаёт ли она ещё свой старый электрочайник, как обещала. А то её собственный уже подтекает.
Подумала — и поставила чашку на подоконник.
Завтра. Всё завтра.