Пётр Сергеевич положил на столик у зеркала плотный пакет, перевязанный бечёвкой, и сел в кресло так, будто пришёл стричься.
– Лидия Степановна. Сегодня не стричься.
Она посмотрела на его отражение в зеркале, вытерла руки о полотенце и подошла ближе. От его пиджака пахло клеем и книжной пылью – как всегда за пятнадцать лет, каждые шесть недель.
– Что случилось, Пётр Сергеевич?
Он положил ладонь на пакет. Пальцы у него были крупные, узловатые, с красно-коричневой полоской на безымянном правой руки – след от клея, который не отмывался за сорок лет.
– Возьмите это. На полгода. Может, больше.
Лидия опустилась на соседний вертящийся стул. В салоне было пусто – последний клиент ушёл в пять, а вечером она обычно сидела одна, считала выручку и пила чай с печеньем. Снаружи мёл мелкий февральский снег, косой, как штрихи на плохо напечатанной открытке.
– Пётр Сергеевич. Что там.
– Письма мои. Старые.
Она кивнула, хотя ничего не поняла.
– Мне не дома держать, – сказал он. – Валентина найдёт. Она уже один раз нашла.
Лидия знала про Валентину Андреевну только то, что рассказывал сам Пётр – коротко, без оценок, как рассказывают о погоде. Развод три года назад. Разъехаться не смогли, квартира общая, один получает пенсию, другой ждёт размена. Она учительница литературы на пенсии, он переплётчик при городской библиотеке. Сорок один год были вместе.
– Она пригрозила, – сказал Пётр. – Показать письма внукам. Тимуру и Варваре.
Лидия помолчала.
– А что в письмах?
Он посмотрел на пакет. Бечёвка была обычная, посылочная – такую у них на почте мотают вокруг каждого отправления, хотя уже давно никому не нужна.
– Всё, – сказал он. – Что думал в двадцать пять. В двадцать шесть. Куда хотел сбежать, от кого. Как дрался на заводе и вылетел по статье. Как женщину любил, которая была замужем. Как ненавидел отца. Всё.
– Письма вы писали кому.
– Зинаиде Матвеевне. Матери моего школьного учителя. У неё я жил в Коврове, пока учился в техникуме. Она умерла в девяносто пятом. Её дочь лет пятнадцать назад конверты мне вернула – там, говорит, ваша молодость, забирайте. Я сложил в коробку и убрал в мастерскую. А Валентина, видимо, когда из мастерской забирала осенью своё шитьё, заодно и пакет прихватила.
– А почему сейчас.
– Дачу хочет. Взамен молчания. Я сказал – не дам.
Лидия посмотрела на пакет. Он был не такой уж толстый – сантиметра три. Она представила конверты внутри, пожелтевшие, с марками за четыре копейки.
– Тимур и Варвара. Сколько им.
– Тимуру двадцать два. Варваре двадцать. Они ко мне каждую неделю забегают.
Он замолчал, как будто сказал всё, что мог сказать. Лидия взяла пакет. Он был неожиданно тяжёлый – плотная бумага, много слоёв.
– А почему я, Пётр Сергеевич.
Он посмотрел на неё спокойно.
– Потому что вы за пятнадцать лет ни про одного клиента слова не сказали. Я сижу у вас в кресле и слышу, как другие говорят – про жён, про долги, про болезни. А вы киваете и не передаёте дальше. Я это знаю.
Лидия держала пакет на коленях.
– Возьму.
Она встала, прошла в подсобку и открыла шкатулку из карельской берёзы – там она держала квитанции, старые рецепты от мастеров-технологов, наклейки с этикеток краски. Шкатулку ей подарил муж на двадцатилетие свадьбы, за два года до того, как его не стало. Лидия вынула из неё стопку бумаг, положила на полку, а пакет уложила на дно. Сверху вернула бумаги. Закрыла. Щёлкнул маленький замочек.
Когда она вернулась, Пётр уже стоял у двери, застёгивал пальто. Под пальто – старая жилетка из плотной шерсти, с кожаными заплатками на локтях. Он носил её, сколько она его помнила.
– Спасибо, Лидия Степановна.
– А что Валентина Андреевна сделает, когда узнает, что писем дома нет.
Он усмехнулся коротко, одним углом рта.
– Сделает то же самое. Только другими словами.
Он кивнул и вышел. Дверь звякнула колокольчиком. Лидия посмотрела в окно – Пётр пошёл не к остановке, а в сторону библиотеки. Снег падал на его шапку из чёрного каракуля, серел на плечах.
Она вернулась к столику у зеркала. Запах клея ещё стоял в воздухе, еле слышный, смешанный с её обычными запахами геля и шампуня. Она провела рукой над тем местом, где он клал ладонь на пакет. Теплее, чем остальной стол.
В шкатулке лежали чужие двадцать пять лет.
***
Мастерская Петра Сергеевича была в полуподвале старой библиотеки – той самой, которую построили ещё в шестидесятые, с широкими лестницами и пыльным гипсовым потолком. Свет туда шёл из окна на уровне земли, и зимой, когда ложился снег, в мастерской становилось темнее, чем ночью. Пётр включил две настольные лампы – одну над прессом, другую над столом с кожей.
На столе ждал том восемнадцатого века, который ему принёс месяц назад краевед из Мстёры. Переплёт был оторван, тетради распадались, кожа крошилась. Работы на две недели, если не три.
Пётр надел рабочий фартук, снял пиджак, засучил рукава. Жилетку не стал снимать – в мастерской всегда было прохладно, даже когда топили.
На стене над прессом висела фотография. Чёрно-белая, пятидесятилетней давности. На ней молодой мужчина в очках держал в руках книгу и смеялся. Внизу – подпись, написанная чернилами: «Книга вся, до последней страницы. П.С. Глебов, мой учитель».
Учителю его, Петру Степановичу Глебову, Пётр в юности был тёзкой и тенью. Старик умер в девяносто первом, когда всё рушилось и никто не чинил книги, и передал Петру и инструменты, и мастерскую, и одну фразу, которую Пётр до сих пор помнил дословно.
Он провёл пальцем по обрезу тетради. Пыль. Сухая, не грибок.
И тут зазвонил мобильный на стуле в углу.
Пётр посмотрел на экран. Валентина.
Он взял трубку.
– Ну что, подумал?
Голос у неё был спокойный, даже доброжелательный – таким она в школе диктовала диктанты.
– Дачу не дам.
– Пётр. Ты понимаешь, что я сделаю.
– Понимаю.
– Тимур живёт в общежитии. Ему я могу просто переслать сканы. Я уже отсканировала три конверта.
Пётр сжал в ладони карандаш. Он сжал его слишком сильно – на пальцах остался след графита.
– Валя. Ты в своём уме.
– В своём. Сорок один год я была в твоём. Хватит.
Она отключилась.
Он постоял у стола, не двигаясь. Потом положил карандаш и посмотрел на фотографию.
«Книга вся, до последней страницы», – говорил Глебов. «Если вырвешь одну – книга сломается. Даже если страница плохая. Даже если её не хочется читать».
Пётр подошёл к прессу и начал работать, потому что больше делать было нечего. Руки сами знали, что делать – надо было срезать старую ткань на корешке, очистить клей. Он работал молча, медленно, как всегда.
Но мысль возвращалась. Не про письма. Про то, как Валентина прочитала их первой. Прочитала за него те страницы, которые он сам себе давно не перечитывал. Ему было обидно за молодого себя – тот молодой не знал, что спустя сорок пять лет чужие руки будут их перебирать.
Молодой писал честно. Это было его единственное преступление.
***
Лидия закрывала салон в восемь вечера. На улице было уже темно, синий фонарь у входа горел с подмигиванием – перегорал, наверное. Она сняла табличку «Открыто», повесила «Закрыто», взяла из подсобки свою сумку и вязаную шапку.
Когда она открыла дверь, чтобы выйти на улицу и повернуть ключ снаружи, на крыльце стоял молодой человек.
Лидия сначала не узнала. Потом узнала.
– Тимур.
– Здравствуйте, Лидия Степановна.
Он был высокий, худой, в чёрной куртке не по погоде – короткой, до пояса. Глаза у него были близко посажены, как у Петра Сергеевича. Нос – прямой, от бабушки. Пар изо рта стоял столбиком.
– Я на минуту, – сказал он. – Вы откроете?
Она открыла дверь обратно. Они вошли. Лидия зажгла свет только в передней, у зеркала.
– Тимур, ты ко мне или.
– К вам. Бабушка сказала, что дед отнёс конверты к парикмахерше. Других парикмахерш у него нет.
Она посмотрела на него. Он стоял у двери, не снимая куртки, и не смотрел ей в глаза.
– Тимур, я не могу.
– Я и не прошу, чтобы вы отдали.
Он сел на стул у стены – тот самый, где обычно ждали очереди. Положил руки на колени.
– Я хочу, чтобы дед приехал сюда. Я с ним поговорю. При вас.
– Почему при мне.
– Потому что если я позвоню ему сам и скажу «приезжай», он подумает, что я уже читал. А я не читал. Я хочу, чтобы он знал, что не читал. Позовёте его?
Лидия постояла.
– Сам позвони.
– Не могу. Я должен сейчас сказать ему одну вещь, а по телефону не получится.
Он посмотрел на свои руки. Крупные, как у деда, с длинными пальцами.
– Бабушка вчера показала мне один конверт. Открыла при мне и начала читать вслух. Я встал и ушёл. Но она успела сказать, что дед в двадцать пять лет хотел броситься с моста в Клязьму. Это правда?
Лидия села в кресло у зеркала.
– Я не читала писем.
– Я и не прошу. Вы позовите его. Пожалуйста.
Она достала телефон. Пётр ответил после второго гудка. Лидия слышала, как на той стороне шумит пресс.
– Пётр Сергеевич. Приезжайте. Тимур здесь.
Пауза.
– Еду.
И всё.
***
Пётр приехал через двадцать пять минут – на такси, без шапки. Каракуль, наверное, забыл в мастерской. Снег в волосах. Волосы у него были серые, коротко подстриженные, на висках темнее, на макушке редкие.
Он вошёл, увидел Тимура, кивнул. Тимур встал, но с места не двинулся.
– Деда.
– Ты успокойся. Садись.
– Я сижу.
– Тогда я сяду.
Пётр опустился в вертящееся кресло, не снимая пальто. Лидия включила чайник в подсобке – чтобы было чем занять руки, и чтобы оставить их на минуту одних. Когда она вернулась с двумя кружками, они молчали.
– Варя сейчас приедет, – сказал Тимур. – Я ей позвонил, когда ехал к вам.
Пётр кивнул.
Варвара вошла через десять минут – в пуховике с капюшоном, отряхивая снег, пряди каштановых волос выбились из-под шапки и прилипли к щекам. Она посмотрела на деда и сразу села рядом с братом.
– Ну что, – сказала она.
Пётр помолчал. Потом поднял голову.
– Вы хотите знать, каким я был.
– Мы хотим знать, – сказал Тимур. – Не какой был, а кем был. Это разное.
– Разное, – согласился Пётр.
Он посмотрел на Лидию. Она стояла у подсобки, не вмешивалась. Он качнул головой в её сторону.
– Лидия Степановна. Достаньте, пожалуйста.
Она пошла в подсобку. Достала из шкатулки пакет. Принесла. Положила на столик у зеркала – туда же, куда Пётр положил его утром.
– Берите, – сказал он внукам. – Читайте здесь. Я выйду.
Он встал. Тимур тоже встал.
– Нет. Ты сиди. Если мы будем читать, то при тебе.
– Мне это тяжело, Тимур.
– Нам тоже будет тяжело. Пусть будет поровну.
Пётр сел.
Варвара взяла пакет, развязала бечёвку. Внутри были конверты – жёлтые, с лиловыми почтовыми штампами, некоторые потрескавшиеся по краям. Она выбрала один наугад. Тимур взял другой.
В салоне было очень тихо. Только тикали часы над зеркалом – круглые, с чёрным ободком, старые, ещё с советских времён. Лидия их не меняла, хотя батарейки садились быстро. Они тикали громко.
Тимур читал медленно. Губы чуть шевелились. Варвара читала быстрее – проглатывала глазами строки, потом возвращалась, перечитывала.
Пётр смотрел в пол.
Через пятнадцать минут Варвара положила письмо на колени.
– Деда.
– Что.
– Вот здесь ты пишешь Зинаиде Матвеевне, что хочешь сбежать. Не с моста. Просто из города. И что она – единственный человек, кому ты можешь это сказать. Это правда было так?
– Было.
– Почему не маме?
– Моей? Она меня не понимала. А Зинаида Матвеевна меня понимала. У неё сыновей не было своих. Она говорила – ты мне как сын. Я ей писал всё.
Тимур поднял голову.
– Здесь ты пишешь про женщину. Ольгу.
– Да.
– Ты её любил.
– Любил.
– Она тебя – нет?
Пётр подумал.
– Она меня любила. Но муж у неё был парализованный. Она его не бросила. Это честно было – с её стороны. Я ей завидовал, что она так могла. Я бы не смог.
Варвара вдруг встала. Прошла к окну. Постояла там, глядя на улицу, где мело уже сильнее. Потом вернулась.
– Деда, можно я выйду на пять минут.
– Иди.
Она вышла. Тимур посмотрел ей вслед, потом на деда.
– Она плачет.
– Пусть.
Тимур сложил своё письмо обратно в конверт. Потёр лицо ладонями.
– Дед. Бабушка думала, мы после этого тебя возненавидим. Да?
– Она думала, что вы поймёте, что я не тот, за кого себя выдавал.
– А ты за кого себя выдавал?
Пётр посмотрел на него.
– За тихого переплётчика.
Тимур вдруг коротко засмеялся – не весело, а с облегчением.
– Дед. Ты и есть тихий переплётчик. Просто до того, как ты им стал, ты был ещё кем-то. Ну и что. Все кем-то были.
– Тимур. Там, где я упоминаю мост. Это было один день. Один. Потом это закончилось. Я не хочу, чтобы ты думал, что я всю жизнь хотел.
– Я понял. Бабушка вырвала этот день и наклеила его на всё остальное.
– Она не знала, что делала.
– Знала, – сказал Тимур. – Она учительница литературы. Она знает, как цитатой убить.
Пётр не ответил. Он посмотрел на Лидию. Она сидела у подсобки, держала чашку в руках и не пила.
Варвара вернулась. Глаза красные, но спокойная. Села.
– Я хочу, – сказала она, – чтобы это одно письмо осталось у меня. Вот то, где ты пишешь про Зинаиду Матвеевну. Где ты её благодаришь. Можно?
– Можно.
– А остальные – забирай обратно.
Тимур кивнул.
– Все остальные – обратно. У тебя пусть лежат.
Пётр собрал конверты. Руки у него немного дрожали, но не сильно. Он завязал бечёвку. Одно письмо – то, что выбрала Варвара – осталось лежать отдельно.
– Лидия Степановна, – сказал Пётр, – спасибо вам.
– Не за что.
– Есть за что. Я вас подставил. Валентина могла ко мне прийти сюда устроить сцену.
– Пусть приходит. Я двадцать лет в салоне. Сцен уже видела.
Пётр встал. Тимур и Варвара тоже.
– Поехали домой, – сказала Варвара. – Мы тебя отвезём. Я за рулём.
– У тебя машина?
– У мамы. Взяла на вечер.
Они вышли. Колокольчик звякнул, хлопнула дверь, снаружи зашумел мотор.
Лидия осталась одна в салоне. На столике у зеркала лежало одно письмо, забытое Варварой в спешке – нет, не забытое. Оставленное. Пожелтевший конверт, марка с башенным силуэтом, штемпель «Ковров, 1981».
Лидия взяла его и положила обратно в шкатулку, на всякий случай.
***
Валентина Андреевна позвонила Петру через два дня – в субботу утром.
Он пил чай на кухне. Его чашка была на своём месте, её – на своём, на разных полках, как они разделили посуду ещё в прошлом году.
– Пётр.
– Что.
– Тимур не берёт трубку.
– И?
– Я отправила Марине два конверта. Сканы. Марина написала мне одной строкой: «мам, мы знаем, оставь отца». Что ты им сделал.
Он пил чай. Чай был с чабрецом, как он любил. Валентина раньше добавляла ему в чай мелиссу, но теперь не добавляла.
– Ничего не сделал. Они сами пришли.
– Ты им показал.
– Они попросили – я показал.
Валентина помолчала. На кухне было слышно, как тикают часы в прихожей – другие часы, не те, что у Лидии, но такие же громкие.
– Я хотела, чтобы они узнали правду.
– Они узнали. И не возненавидели меня. Это для тебя плохие новости, Валя?
Она бросила трубку. Пётр допил чай. Потом встал, вымыл свою чашку, поставил на свою полку. Чашка Валентины на соседней полке стояла горлышком вниз – она так ставила с тех пор, как они перестали вместе ужинать.
Он надел жилетку поверх рубашки, пальто – поверх жилетки, и вышел. На улице было минус пятнадцать, но солнце. Он пошёл пешком. Полчаса до салона, если не торопиться.
По дороге он думал не о Валентине. Он думал о том, что сегодня четверг, и что у Лидии Степановны по четвергам после обеда обычно Нина Павловна, и что надо прийти до неё, чтобы не пересекаться. Хотя зачем не пересекаться, он не мог себе объяснить.
***
Лидия сразу увидела, что он пришёл без пакета.
– Стричься.
– Стричься.
Она накинула на него простыню. Усадила. Расчесала. Пётр смотрел в зеркало на её отражение.
– Тимур заходил, – сказала она.
– Ко мне?
– Позавчера. Сказал, что был у вас. Хотел поблагодарить.
– За что.
– За то, что не открыла пакет.
Пётр усмехнулся.
– Вы его и не открывали.
– Не открывала. Я же не знаю, что там ценного.
– Сорок пять лет ценного.
Она подстригала ему виски, медленно, привычно. От его воротника пахло клеем и книжной пылью – меньше, чем в первый день, потому что он не заходил в мастерскую, а шёл прямо с улицы. Но всё равно пахло.
– Валентина звонила утром.
– И?
– Она отправила сканы Марине. Марина ответила ей за троих. Больше я от Валентины не жду ничего. У неё все карты кончились.
– Потому что не те были карты.
– Не те.
Лидия закончила стрижку, сдула волоски со спины. Сняла простыню. Пётр встал, посмотрел в зеркало. Жилетка сидела на нём как влитая – он её, казалось, и на ночь не снимал.
– Лидия Степановна.
– Да.
– У вас же там моя жилетка висит. Ещё с того вечера. Я забыл.
Лидия оглянулась. Действительно – на спинке стула в углу висела старая жилетка, которую Пётр забыл накануне, когда приезжал без пальто. Она её не трогала, думала, что он заберёт, когда придёт.
– Заберите.
Пётр подошёл, снял жилетку со спинки. Повертел в руках. Посмотрел на её локти с кожаными заплатками – одна заплатка уже начала отрываться, нитки торчали.
– Нет, я её Тимуру отдам. Пусть носит. Он в таких же рубашках ходит, как я в двадцать пять. Только худее.
– Вы уверены?
– Уверен. Я себе другую сошью. У меня кожи на заплатки ещё много – в мастерской с прошлого переплёта.
Он сложил жилетку и сунул подмышку. Застегнул пальто. Лидия сняла с его рукава соринку – маленькую, с ниткой.
– Спасибо вам, Лидия Степановна.
– Пётр Сергеевич.
– Да?
Она посмотрела на него. Хотела сказать что-то важное, но передумала.
– Ничего. Приходите через шесть недель.
– Приду.
Он уже взялся за ручку двери, но оглянулся.
– Лидия Степановна. В шкатулке у вас одно письмо осталось. Варварино.
– Да.
– Пусть лежит. Она ещё за ним зайдёт, когда будет готова.
– Пусть лежит.
Он вышел. Колокольчик звякнул. В окно Лидия видела, как он идёт по улице – спокойный, не торопливый, немного сутулый. Снег падал на его седую голову, но таял, потому что голова была тёплая.
Лидия взяла с полки шкатулку из карельской берёзы. Открыла. Внутри, под старыми квитанциями, лежал один конверт – с лиловым штампом Коврова, тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Варварино письмо. Забытое в спешке или оставленное нарочно – Лидия так и не поняла, да и не её это было дело.
Она закрыла шкатулку и убрала обратно на полку.
Колокольчик звякнул снова. В салон вошла Нина Павловна, пенсионерка, каждый четверг в одно и то же время.
– Лидочка, я чуть не опоздала. У меня такая история с дочерью.
– Ниночка, садитесь, рассказывайте.
И Нина Павловна села и начала рассказывать, а Лидия слушала, и кивала, и молчала – как молчала пятнадцать лет каждые шесть недель, пока Пётр Сергеевич сидел в том же кресле. Как будет молчать ещё сколько надо.
В шкатулке, под квитанциями, лежал один конверт из города, которого ни она, ни Нина Павловна, ни Валентина Андреевна больше не увидят. Письмо благодарности, написанное молодым человеком в тысяча девятьсот восемьдесят первом году женщине, которая слушала и молчала.
Так тоже бывает.