В декабре 1899 года лучшая пехота Британской империи шла в бой под звуки
волынок, готовясь к классическому красивому сражению. Они не знали, что в окопах у подножия их молча ждут обычные мужики с лопатами и дальнобойными «маузерами», готовые переписать правила войны.
Сухой треск маузеров я услышал раньше, чем увидел британцев. Звук шёл снизу, из предрассветной мглы, и казался неправильным. Слишком ровным. Слишком деловитым для войны, какую я знал по книгам.
Я лежал на бруствере окопа, вырытого бурами у самой подошвы холма Магерсфонтейн, и не понимал одного. Почему стреляют так далеко. По уставу, который я зубрил в Павловском училище, огонь открывают с четырёхсот шагов. Здесь же щёлкало откуда-то с девятисот, а может, и с тысячи.
Зовут меня Алексей Сергеевич Ордынцев. В сентябре девяносто девятого я был поручиком в отставке двадцати восьми лет, с невыплаченными долгами и больным отцом в рязанском имении. В Трансвааль я поехал не из любви к бурам. Поехал, потому что в Петербурге мне дышать было нечем, а там, в Африке, обещали жалованье, приключение и войну, не похожую на смотр.
Про то, что она не похожа на смотр, я узнал в первые же сутки.
Я помню это, будто вчера. В Претории меня принял бородатый фермер из штаба, с глазами как у охотничьей собаки. Он выслушал мой французский, кивнул, посмотрел на мой мундир ополченца и сказал через переводчика только одно. «Сними красное. И золото с погон сними. Здесь это мишень».
Я обиделся тогда. Золото это было моим единственным достоинством. Но он уже отвернулся, и я пошёл в лавку менять гвардейскую справу на серую суконную куртку, которую в России постеснялся бы надеть и на псарню.
На фронт меня отправили к генералу Кронье, под Магерсфонтейн, в начале декабря. Там я впервые увидел, как буры воюют.
Они копали. Вся их тактика, весь их военный гений сводился к тому, что они копали. Не на вершине холма, как велит всякое учебное пособие, а у самой подошвы, где никто не ждёт. Ровную траншею в полный профиль, с бруствером из камней, с бойницами. Копали молча, по ночам, с лопатами на длинных черенках. У каждого за спиной висел маузер образца девяносто пятого года, с обоймой на пять патронов, с прицелом до двух тысяч шагов.
Я смотрел на эти лопаты и думал. Так воюют мужики, а не солдаты. А через неделю я увидел, как мужики расстреляли лучшую пехоту Британской империи.
Это случилось в ночь с десятого на одиннадцатое декабря. К нам прибежал дозорный, пожилой бур в шляпе с загнутыми полями, и сказал что-то коротко. Переводчик, русский фельдшер из Одессы, шепнул мне: «Шотландцы идут. Хайлендская бригада. Генерал Уокоп у них командует».
Хайлендеры. Килты. Я помнил их по картинкам в «Ниве»: красно-зелёные клетки, белые гетры, чёрные кокарды с петушиными перьями. Гвардия британской короны.
В окопе рядом со мной сидел бур по имени Питер, фермер из-под Блумфонтейна. Лет пятидесяти, борода седая, лицо как старая кожа седла. Он услышал про хайлендеров, молча достал из кармана табак, пожевал, сплюнул. Потом вынул маузер, протёр затвор и положил на бруствер. Сказал на своём диковинном бурском: «Шотландцы красивые. Далеко видно».
Я тогда не понял. Понял на рассвете.
Хайлендская бригада шла в атаку плотной колонной. Не цепью, как писали в уставах после, а именно колонной, поротно, локоть к локтю. Четыре тысячи человек. Офицеры впереди, с обнажёнными клеймарами, в белых портупеях. Волынки. Да, господа, я слышал волынки в то утро. Тонкий, блеющий звук, от которого по спине пошли мурашки.
Шли они в темноте, думая, что мы сидим на вершине холма. А мы сидели у подошвы, метрах в четырёхстах от их колонны.
Питер поднял маузер, когда колонна подошла на двести шагов. Он не торопился. Рядом со мной лязгнули ещё пятьдесят затворов. Потом ещё двести. Потом вся линия, на полторы версты, щёлкнула разом, будто кто-то пробежал пальцами по клавишам рояля.
Генерал Уокоп упал с первого залпа. Я видел это своими глазами. Шёл крепкий пожилой человек в офицерской куртке, с белой перевязью через плечо, и вдруг ноги у него подломились, и он осел лицом в песок. Рядом с ним упал горнист, потом знаменосец, потом ещё трое офицеров. Они были самыми заметными в этой колонне. Их срезали в первые десять секунд.
Я лежал и смотрел, как умирает война моего отца.
Мой отец служил под Плевной. У него в столе лежал портрет: синий мундир, красная выпушка, аксельбант. Он рассказывал мне, как ходили в атаку с музыкой и как офицер должен быть впереди, чтобы солдаты его видели. Быть впереди. Быть заметным. Быть красивым.
Здесь, под Магерсфонтейном, быть заметным означало умереть в первые пять секунд боя.
Колонна рассыпалась. Хайлендеры залегли и попытались стрелять в ответ, но в кого? Окопы были невидимы. Бруствер сливался с камнями вельда. Чёрный пороховой дым мы научились отводить, стреляя с интервалом. А они лежали на открытом месте, в красно-зелёных клетках, видные до последнего гетра.
Питер стрелял ровно, как на стрельбище. Открывал затвор, вкладывал обойму большим пальцем, пять выстрелов, пауза. Он не целился в людей. Он целился в клетчатые пятна, которые шевелились.
К полудню солнце поднялось, и жара на песке стала такой, что у лежащих хайлендеров начали плавиться сапоги. Они лежали девять часов. Встать было нельзя: встанешь и снимут. Отступить нельзя: команды не было. Офицеры, которые могли бы отдать команду, все лежали рядом, в клетчатых килтах.
В три часа дня один из них не выдержал. Поднялся, видимо, хотел бежать назад. Питер снял его, не говоря ни слова.
К вечеру прибежал наш связной и крикнул через окоп: «Отходят! Бригада отходит!» Я выглянул. По всему полю, на две версты, отползали люди в клетчатом. Кто полз на четвереньках, кто волок раненого товарища, кто бросил и винтовку, и ранец. Песок был в тёмных пятнах. Не в красных. Африканское солнце выжигает красное быстро. В тёмных, будто вельд проступил изнутри.
Питер посмотрел, сплюнул табак, сказал просто: «Шотландцы не красивые больше».
У них было около девятисот убитых и раненых. У нас двести пятьдесят. Я узнал потом, что генерал-майор Эндрю Уокоп погиб в первые минуты боя, и вместе с ним полегли почти все старшие офицеры Хайлендской бригады. Узнал, что в те же дни под Стормбергом и Колензо британцы потеряли столько же. Газеты в Лондоне назвали ту неделю Чёрной.
Я же запомнил её по-другому. В ту ночь я сидел у костра, пил бурский кофе с цикорием и смотрел на свою серую куртку. Золота на ней не было. Выпушки не было. Аксельбантов не было. Зато я был жив.
Я думал про отца, про его синий мундир в нафталине, про Плевну, про Севастополь, про Бородино, про всех тех, кто ходил в атаку под музыку в ровных цветных рядах. Думал: это всё кончилось. Кончилось здесь, одиннадцатого декабря, на песке у безымянного африканского холма. Теперь война будет другая. Теперь воевать будет тот, кто умеет копать, терпеть и ждать девятьсот шагов.
Я вернулся в Россию летом девятисотого года. Привёз с собой одну маузерную гильзу, которую подобрал в окопе у Питера.
А через четыре года, в августе четвёртого, я снова оказался на войне. Уже в своих эполетах, уже с казённым жалованьем, уже под Ляояном. Я стоял на сопке и смотрел, как наша пехота в новом полевом обмундировании, в серо-зелёных, скучных, незаметных куртках, ползёт вверх по склону к японским окопам. Наши офицеры тоже были в серо-зелёном. Без аксельбантов. Без блестящих погон.
Рядом со мной стоял молодой прапорщик, только из училища, и спрашивал с обидой, почему теперь так некрасиво. Без музыки, без шашек наголо, без цветных рядов.
Я ему не ответил. Я вспомнил Питера, его сплёвывание табака, его слова про красивых шотландцев. И достал из нагрудного кармана ту самую маузерную гильзу, которую таскал с собой пятый год. Она была тёплой от моего тела. Будто её только что выбросил чей-то затвор.
Персонаж Алексей Ордынцев вымышленный. Источники: А.Н. Куропаткин «Отчёт о действиях в Маньчжурии», материалы Русского Красного Креста в Трансваале, публикации на vostlit.info, Н.Г. Росс «Англо-бурская война 1899–1902».