Вера подняла пинцетом крошечный фрагмент глазури и поднесла к лампе. Осколок был не больше ногтя, но без него на боку кувшина оставалась дыра, похожая на след от пули. Она наклонилась ниже. Руки уже не те, что в сорок. Телефон на краю стола завибрировал, Вера не подняла головы.
– Опять «Госуслуги»? – крикнула из-за перегородки Наталья, техник.
– Не смотрела, – ответила Вера и посадила осколок на клей.
Через час, когда кувшин был зафиксирован в станке, она разогнулась и только тогда взяла телефон. «Получено уведомление от органа опеки и попечительства. Явка в четверг, десять ноль-ноль». Вера перечитала два раза. Набрала сыну – занято. Набрала невестке – «абонент временно». Положила трубку и долго смотрела на кувшин. Трещина на нём шла сверху вниз, как та, которая только что проступила у неё под рёбрами.
Домой она ехала на автобусе. Осень в Ростове была сырая, с запахом прелых листьев и дыма из частных домов на окраине. Автобус трясло. Вера думала: за что опека? Миша здоров, в саду. Денис и Маша работают. Она, бабушка, забирает внука по средам, кормит, водит на рисование. Ни синяка у мальчишки, ни сопли лишней за весь этот год.
Денис встретил её в коридоре, уже в курсе.
– Мам, ты не поверишь, кто написал.
– Догадываюсь.
– Папа.
Вера сняла пальто. Ничего не сказала. Вошла в комнату, где Миша сидел на полу и строил из кубиков что-то несимметричное. Наклонилась, поцеловала в макушку. Волосы у внука пахли детским шампунем и немножко мокрым асфальтом.
– Бабушка, я башню строю.
– Вижу, солнышко.
Она вернулась на кухню. Денис налил чаю. Невестка Маша сидела, положив руки на стол ладонями вниз, и смотрела в никуда.
– Жалоба от папы. Он пишет, что ты якобы ведёшь аморальный образ жизни, выпиваешь по вечерам, водишь мужчин и что ребёнок это всё видит. Требует установить, что ты не можешь быть с Мишкой одна.
Вера подняла чашку. Поставила. Смеяться не хотелось.
– Пятнадцать лет не звонил. Ни разу. И вдруг беспокоится об аморальности.
– Я звонил ему сегодня, – сказал Денис. – Не взял трубку.
– А жене его?
– Тамара сказала: это не моё дело, решайте с отцом.
Маша шевельнулась.
– Вер Николаевна, я с вами в опеку пойду. Из сада справки заберу. Я же не слепая, вижу, что вы для Мишки делаете.
– Спасибо, – сказала Вера, и это было честно.
Она ушла в свою комнату, маленькую, с тем самым шкафом, который они с мамой выбирали ещё в восемьдесят пятом. Села на кровать. Квартира эта была не Денисова и не общая, а её, записанная после смерти родителей в две тысячи пятом, за шесть лет до развода с Геннадием. Общим имуществом не являлась. Геннадий, когда уходил, не претендовал – у них была ещё дача, он забрал её вместе со старым «уазиком».
Вера открыла ящик стола, достала папку. Всё лежало на месте: свидетельство о наследстве, свидетельство о разводе, выписка из единого реестра. Она всегда знала: бумаги надо держать вместе. В музее она тридцать лет склеивала разбитое и привыкла, что каждая трещинка должна быть подписана.
Звонок. Номер незнакомый, код рязанский.
– Вера Николаевна? – голос женский, округлый, ласково-настоятельный. – Это Лидия Павловна. Вы меня не знаете. Я сестра Тамары Семёновны, супруги вашего бывшего мужа.
Вера молчала.
– Хотела по-доброму. Без суда и опеки. Геннадий Михайлович не хочет скандалов. Надо бы вам приехать, поговорить. Он имеет право видеться с внуком, и ребёнку лучше в полноценной семье, пока мать работает, а отец ваш сын, простите, молодой ещё, занят карьерой, а бабушка…
– Женщина, – сказала Вера очень тихо. – Вы сейчас говорите с бабушкой. Бабушка на работе восемь часов в день, ребёнок в саду. Дома нас четверо, и у нас всё очень полноценно.
– Я же по-человечески.
– По-человечески – это пятнадцать лет не писать жалобы и оставить людей в покое.
Гудки.
Вера положила телефон и заметила, что руки у неё дрожат не от страха, а от узнавания. Голос этой Лидии Павловны был ей знаком. Она не могла вспомнить, где слышала его.
***
На следующее утро Вера поехала не в музей, а в городской суд. Там, в отделе, работала Ксения, бывшая коллега по музею, ушла десять лет назад на стабильную зарплату. Виделись редко, но по-хорошему.
– Верочка, ты чего?
– Ксеня, посмотри, если не трудно. По мне жалобы приходили? От Зарубина Геннадия Михайловича. За последние месяцев три.
Ксения нахмурилась. Ушла, потом вернулась с тонкой папкой.
– Приходили. Только не три месяца назад, а уже восемь. Заявление о порядке общения с внуком, потом дополнение, потом запрос справок из наркодиспансера и психдиспансера на тебя. Подавалось лично, но не им.
– А кем?
– Женщина приносила. Пожилая, лет шестидесяти пяти, в зелёном пальто, короткая седая стрижка. Представлялась доверенным лицом. Доверенность в папке лежит, заверенная рязанским нотариусом.
– Лидия Павловна Гущина?
Ксения посмотрела в бумаги.
– Она.
Вера села на стул у окна. Восемь месяцев. Значит, всё это время кто-то в её городе ходил из кабинета в кабинет, носил папки, собирал справки, а Вера клеила кувшины, варила кашу внуку и думала, что в её жизни всё спокойно.
– Ксень, ты уверена, что именно она?
– Уверена. Запомнила, потому что она со всеми разговаривала покровительственно. Я её в третий приход чуть не выставила. И она же спрашивала, нельзя ли как-то ускорить процесс. Намекала, что «люди понимающие» найдут общий язык. Я ей ответила, что у нас суд, а не рынок.
– Спасибо.
– Ты смотри, Вер. Такие люди, которые восемь месяцев ходят, они не ради внука ходят.
– Я уже поняла.
Вера вышла на крыльцо. Октябрь в Ростове был серый, низкий, с налипающим на куртку мелким дождём. Она стояла на ступеньках и вспоминала, где слышала этот голос. Вспомнила: на свадьбе Дениса, семь лет назад. Тамара тогда приезжала без мужа, Геннадий был в больнице. И с ней была сестра – именно эта Лидия, которая весь вечер смотрела на квартиру оценивающе, как смотрят на лот перед аукционом. Тогда Вера списала это на деревенскую любопытность. Из Рязани приехали, город посмотреть.
Теперь она понимала: Лидия смотрела не на квартиру как на квартиру. Она смотрела на трёшку в центре Ростова, рядом с кремлём, на высоких потолках, на паркете. И считала, что это будущее «её людей».
Вера позвонила Денису.
– Сын, слушай внимательно. Отец подписал, но жалобу заранее готовила Лидия Павловна, сестра Тамары. Восемь месяцев она собирала справки, ходила по судам и по опеке. Ксения мне показала папку.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
– А смысл?
– Смысл простой. Я не могу быть с внуком – значит, внук не должен у меня жить. Следующим шагом пойдёт жалоба, что я плохой собственник, что квартира не приспособлена, что надо либо продать, либо разменять. Потом предложение «помочь», выкупить долю. Потом ещё что-нибудь. Я такое в девяностые видела, Денис. Только тогда без доверенности и без нотариуса.
Денис помолчал.
– Поеду сам к нему. В Рязань.
– Не надо. Пусть он к тебе приедет, если вообще приедет. И вот что. Возьми на работе справку, что ты работаешь. Маша тоже. Из сада – характеристику на Мишу. Я возьму из музея. В четверг мы пойдём втроём.
– А если опека…
– Если опека честная, они разберутся. Если нет, начнём писать сами. Тоже восемь месяцев. Только не в жалобы, а в газеты.
Денис хмыкнул. В его хмыканье Вера услышала своё собственное упрямство – то самое, которое тридцать лет помогало ей склеивать кувшины, собирать ребёнку на лыжную секцию, тащить быт, когда Геннадий в очередной раз исчезал в командировку, которая потом оказывалась девятиэтажкой в Рязани.
Вечером она сидела на кухне одна. Миша уже спал. Маша с Денисом тихо о чём-то разговаривали в своей комнате. Телефон снова зазвонил. Номер рязанский, другой.
– Вера? Это Геннадий.
У него был голос, которого она не помнила. Тот Гена, который ушёл, говорил быстро, с напором. Этот – медленный, чуть хриплый, как будто задыхался.
– Слушаю.
– Мне сказали, ты в суд ходила.
– Я не в суд. Я к знакомой. Чтобы узнать, что уже восемь месяцев какая-то Лидия ходит туда от твоего имени.
Пауза.
– Восемь месяцев? – переспросил Геннадий.
– Ты не знал?
– Я знал про месяц. Она мне сказала: месяц назад подала. Чтобы просто внук меня знал. Говорила, заплатить адвокату, всё оформить. Я подписал.
– Что ты подписал, Гена?
Тишина.
– Доверенность.
– На что?
– На представление моих интересов. По семейным вопросам. Формулировка была широкая, я не вчитывался.
Вера закрыла глаза. Ей стало не то чтобы жалко его – просто ясно. Геннадий всегда так и жил: подписывал широкие формулировки, а потом удивлялся.
– Ты понимаешь, Гена, что от твоего имени уже восемь месяцев пишут? Собирают справки. Жалобы. Если я потеряю право быть с внуком, следующий шаг – квартира.
– Какая квартира?
– Моя. От моих родителей. Где Денис с семьёй живёт.
– Я никогда бы…
– Ты – нет. А Лидия – да.
Геннадий молчал долго.
– Вера, – сказал наконец, – я отзову доверенность. Завтра же поеду к нотариусу.
– Поезжай. И пришли мне скан отзыва. И ещё, Гена. Я не для себя прошу. Я прошу для мальчика. У него бабка одна, другой ему не нужно.
– Я понял, – сказал Геннадий. – Я сделаю.
Он положил трубку. Вера ещё долго сидела с телефоном в руках. Ей не хотелось радоваться. Она знала Геннадия: он обещает. И Лидию знала совсем чуть-чуть, но достаточно. Лидия не отпустит доверенность легко. Там будут уговоры, может быть, слёзы и жалобы на здоровье. Тамара, возможно, встанет на сторону сестры.
Но впервые за двое суток в Вере появилось что-то похожее на спокойствие. Не потому что вопрос был решён. А потому что осколок стал виден целиком. И она понимала, куда его клеить.
***
В среду, накануне опеки, Вера поехала в Рязань сама. Никому не сказала – ни сыну, ни невестке. Взяла раннюю электричку, потом автобус. В Рязани моросило. Она нашла адрес Геннадия по старой записной книжке: он не менял его, по крайней мере в последнем сообщении указывал тот же дом.
Открыла Тамара. Полная женщина в халате, с тем самым лицом, которое бывает у людей после долгой болезни – опухлое от сердечных лекарств, с тенью усталости. Она смотрела на Веру секунду, узнала.
– Заходите, – сказала. – Гена говорил, может, приедете.
В квартире пахло лекарствами и пирогом с капустой. На кухне за столом сидел Геннадий, ещё более постаревший, чем на фотографии двухлетней давности, которую Вера однажды видела у Маши. В углу, за тем же столом, сидела Лидия Павловна. В зелёном кардигане. Короткая седая стрижка. Руки сжаты в замок.
– Здравствуйте, – сказала Вера всем сразу.
– Вера Николаевна, – Лидия встала. – Я как раз хотела вам звонить. Произошло недоразумение. Геннадий Михайлович передумал, и…
– Лида, – тихо сказал Геннадий. – Сядь.
Лидия села, но в её лице ничего не изменилось. Ни тени растерянности, ни капли смущения.
Вера положила на стол папку. Достала три листа.
– Это выписка из реестра. Квартира на мне. Это свидетельство о наследстве, две тысячи пятый год, до расторжения брака. Общим имуществом не является и делиться не может. Это третье – копия вашей, Лидия Павловна, доверенности, которую вы использовали в Ростовском суде. Заверено рязанским нотариусом десятого февраля.
Лидия взглянула на бумаги.
– Откуда у вас?
– Ксения Александровна, секретарь отдела. По моему запросу. Я сторона в процессе, имею право.
Тамара повернула голову к сестре.
– Лида, десятого февраля? Ты тогда говорила, что в Рязань ездила за лекарствами для Гены.
– Я и за ними ездила.
– И ещё в Ростов, – сказала Вера. – Через два дня. На электричке. Здание на Окружной улице. Секретарь вас запомнила.
Геннадий смотрел в стол. Лидия вдруг выпрямилась. В её глазах не было ни стыда, ни страха. Было усталое раздражение.
– Давайте без театра. Да, я занималась этим вопросом. Потому что Гене нельзя. Сердце. Он бы год собирался, а тем временем бабушка спаивает ребёнка.
– Кого спаивает? – тихо переспросила Вера.
– Мужиков водите, выпиваете. Я справки собирала. От соседки вашей, от Полины Фёдоровны, с третьего этажа.
– Полина Фёдоровна умерла в марте, – сказала Вера. – От инсульта. У вас справка какого числа?
Лидия замолчала.
– Справку написала не Полина Фёдоровна, – продолжила Вера. – А, вероятнее всего, её невестка, которая хотела переехать в ту квартиру и которой я, как председатель домкома, отказалась оформить липовые документы. Мы с ней это тоже разберём. А пока, Лидия Павловна, у нас с вами простой разговор. Вы сегодня же пишете отказ от участия в процессе, снимаете себя как доверенное лицо. Геннадий отзывает доверенность. Всё. Никаких жалоб. Никаких звонков.
– А если нет? – спросила Лидия. Голос был спокойный.
Вера посмотрела на неё.
– Если нет, я завтра в опеке положу перед инспектором две вещи. Вашу поддельную справку от мёртвой соседки. И мою выписку. А потом пойду к участковому. Подделка документов – статья триста двадцать седьмая. Вам, Лидия Павловна, шестьдесят пять лет. Вы в этом возрасте хотите заниматься уголовными делами на две области?
Тишина.
Тамара подняла на сестру мокрые глаза.
– Лид, ты что творишь?
– Я делаю для тебя, Тома. И для Гены. Чтобы у вас было что-то, кроме этой халупы.
– Мне от неё ничего не нужно, – сказала Тамара. – Ты поняла? Ничего. У меня сын свой есть в Туле, Гена туда уедет, если что. Зачем мне эта твоя квартира ростовская?
Геннадий, не поднимая глаз, пододвинул к Лидии лист. Ручка лежала сверху.
– Пиши, Лида. Отказ. И заявление в суд, что не имеешь интереса. Я свою тоже напишу.
Лидия сидела неподвижно. Вера видела, как у неё дёргается уголок губ – старая привычка людей, у которых редко что-то не получается. Наконец, она взяла ручку.
Через сорок минут Вера шла к автобусной остановке с двумя подписанными бумагами в папке. Дождь кончился, и в луже у подъезда отражалось серое небо. Геннадий вышел её проводить до двери, но не до остановки.
– Вер, – сказал он. – Прости.
– За что конкретно?
Он подумал.
– За всё.
Она кивнула. Слов не было, да и не нужны они уже были ни ей, ни ему. Всё, что могло быть сказано между ними, было сказано пятнадцать лет назад на той же самой кухне в Ростове, когда он в последний раз положил ключи на стол.
В электричке она достала телефон и написала Денису: «Возвращаюсь. В четверг едем в опеку, как договорились. С бумагами всё в порядке».
Сын ответил через минуту: «Мам, ты где была?»
«В Рязани. Склеивала кувшин».
Он не понял, но она и не ждала, что поймёт.
***
Четверг. Опека находилась в старом здании с высокими окнами, пахло там хлоркой и ксероксом. Инспектор, женщина лет сорока с усталыми глазами, разложила перед собой документы.
– Зарубина Вера Николаевна, – прочитала. – Жалоба поступила от Зарубина Геннадия Михайловича, вашего бывшего супруга, дедушки ребёнка. Жалоба отозвана позавчера вечером. Тем не менее, по правилам, мы должны провести беседу, поскольку жалоба была принята в работу.
– Понимаю, – сказала Вера.
– Расскажите, как обычно проходит ваш день с внуком.
Вера рассказала. Про сад, про рисование, про кашу, про то, как в выходные они с Мишей ходят в музей, и Миша уже различает, где гончарный круг, а где лепка жгутом, и знает, что такое обжиг. Маша добавила про справки из сада и характеристику воспитательницы. Денис сидел молча, но в нужный момент положил перед инспектором папку с документами, и Вера подумала, что её мальчик всё-таки научился не паниковать.
Инспектор листала бумаги, кивала.
– Вера Николаевна, – сказала под конец, – я должна вам сказать, что в материалах дела есть ещё одна справка, которая нас насторожила. От вашей соседки Полины Фёдоровны, датированная маем этого года. Есть показания от участкового, что Полина Фёдоровна скончалась в марте.
– Да, – сказала Вера. – Это тоже моя тема.
– Мы передадим это в полицию. От вас, если не против, нужно будет заявление о том, кто мог, по вашему мнению, её подделать.
– Напишу.
Инспектор улыбнулась впервые за сорок минут. Улыбка у неё была не добрая, а просто усталая и понимающая.
– Не нужно беспокоиться, – сказала она. – По вашему внуку у нас вопросов нет. Приходите к нам в мае на конкурс «Бабушка года». Я серьёзно. У нас второй год проводим, участников мало.
Вера вышла на улицу. Денис повёз Машу на работу. Она села в автобус и поехала в музей. В кармане пикнул телефон: сообщение от Ксении. «Как прошло?» «Нормально. Как кувшин». «Ты про какой?» «Тот, что пинцетом клеила».
Она вошла в мастерскую. Кувшин стоял на подставке, тот самый, с трещиной от ободка до ручки. Вера села на стул, взяла пинцет, подняла крошечный осколок и поднесла к лампе. Осколок был ей знаком до последней зазубрины. Она точно знала, куда его клеить.
За окном в небе над Ростовом появилось длинное солнечное окно – не очень тёплое, но чистое. Вера посадила осколок на клей, прижала пальцем и подержала, пока клей не схватился.
Трещина теперь была видна только с очень близкого расстояния. Случайный посетитель ничего бы не заметил. Но Вера знала: она останется. И это хорошо. Потому что именно по трещинам иногда видно, что вещь настоящая – её действительно разбивали, её действительно чинили, и кто-то с пинцетом в руке сидел над ней много часов, чтобы она снова стояла прямо.
Телефон ещё раз пикнул. Номер был рязанский, снова новый, третий за неделю. Вера посмотрела на экран и выключила звук.
Кувшин стоял ровно.