Я стояла у витрины с каплями от давления и думала, взять одну упаковку или сразу две. Осень в этом году начала давить рано, ещё в сентябре, а сейчас октябрь катился к середине, и сырость била в виски каждое утро. За окном аптеки шёл мелкий дождь, стекло запотело изнутри.
– Анна Степановна?
Голос был тихий, но уверенный. Так окликают, когда точно знают, к кому обращаются.
Я обернулась. Передо мной стояла пожилая женщина в сером пальто, с кульком из аптеки в руке. Рядом держалась за её рукав девочка лет шести, в синей куртке, с красным шарфом до подбородка. Девочка подняла ко мне серьёзные серые глаза и тут же отвела их в сторону.
– Это же вы, Виктора Павловича жена?
– Я, – сказала я. – А вы?
– Галина Фёдоровна. Из треста. Помните меня?
Я смотрела и не узнавала. Волосы у неё были собраны в низкий узел, на висках тонкая проседь. Плечи чуть опущены. Руки с мелкими голубыми жилками. Такие руки у всех женщин за семьдесят.
– Простите, я не сразу.
Она провела ладонью по голове внучки. Короткими, осторожными движениями, будто приглаживала пух на одуванчике. И в этот миг я вспомнила.
Новогодний корпоратив в тресте, то ли две тысячи восьмой, то ли девятый. Длинный стол, женщины в блузках, запах салата с майонезом. Бухгалтер подошла к Вите и протянула ему бумагу на подпись. И провела при этом ладонью по плечу девочки лет семи, которая пряталась за её юбкой. Теми же движениями.
– Галина Фёдоровна. Конечно. Извините.
– Да что вы, и не узнали почти. Я вас помнила, как вы приходили. В синем платье, с короткой стрижкой. Красивая были.
Она улыбнулась. Девочка потянула её за руку.
– Варя, сейчас. Внучка моя. С бронхитом снова. Мы каждую осень тут.
– Я тоже. Давление.
– Ну, к пятидесяти всё приходит.
– Мне пятьдесят два.
– Вот. А я в ваши годы ещё сидела в бухгалтерии. До шестидесяти двух доработала. Как Виктор Павлович ушёл, и я собралась.
Она сказала это без нажима, как говорят о давно прошедшем. Я кивнула и уже хотела попрощаться, когда она добавила:
– А вы хоть сейчас в курсе, Анна Степановна, про его левые зарплаты? Я все годы думала. Или вы знали, или совсем слепая были. Уж простите, что напрямую.
Я стояла с коробкой капель в руке и смотрела на неё.
***
– Что вы имеете в виду?
Галина Фёдоровна поправила шарф на Варе. Посмотрела на меня внимательнее. И вдруг я увидела, что она поняла. По моему лицу, наверное, поняла, что я не знаю.
– Ой, – сказала она тихо. – Ой, Анна Степановна. Я думала, у вас давно всё оговорено. Вы же были такая разумная.
– Какие левые?
– Не слушайте меня. Я старая, болтливая. Варя, пойдём, нам ещё за витаминами.
Она потянула внучку к кассе. Я не двигалась. Потом окликнула:
– Галина Фёдоровна.
Она обернулась.
– Я хочу знать. Расскажите.
Она посмотрела на Варю, потом на меня, обвела взглядом аптеку.
– Не тут. Если действительно хотите – у меня телефон не поменялся, Виктор Павлович вам даст. Или сами спросите у него. А лучше бумаги его поднимите. Он ведь аккуратный был, каждую копейку записывал. Такой человек.
Она кивнула мне и пошла к кассе. Варя обернулась ещё раз, посмотрела на меня серьёзными серыми глазами и отвернулась. В аптеке пахло сухой ромашкой и спиртом. Я отдала деньги за капли и вышла.
Домой я сразу не поехала. Села в троллейбус, потом в другой, и оказалась у мастерской, где работала. Ключи были в сумке. Я открыла дверь, вошла в холодный цех и села на табурет у станка. Вокруг стояли разобранные комоды, стулья со снятыми ножками, шкафы с оторванными дверцами. Я занималась этим двадцать лет: собирала чужие сломанные вещи обратно, чтобы они снова служили. И всё это время была уверена, что у нас с Витей всё ясно.
Мы поженились в девяносто пятом. Я только окончила художественное училище, он работал в тресте мастером. Через три года его сделали начальником участка. И так он там сидел до восемнадцатого года, пока трест не развалился окончательно и его не перевели в частную фирму прорабом. Восемь лет он там теперь. Всё ровно.
Квартира у нас однушка, та, что досталась мне от бабушки. Машина появилась в две тысячи третьем, старый «Форд», который он сам чинил в гараже. Дача – небольшой участок, подаренный его матерью. Отпуск раз в два-три года, обычно в Геленджике, пансионат с облупленными стенами. Дочь Ольга выросла, получила образование на своих ногах, на стипендию и подработки, потому что мы еле тянули.
Я думала, мы еле тянули. Он получал, по его словам, сначала восемьдесят, потом сто, потом сто двадцать тысяч. В месяц. Это и было нашим потолком.
А оказалось, что нет.
Я сидела в пустой мастерской и пыталась вспомнить, когда в нашей жизни появлялось что-то необъяснимое.
Новая крыша на даче у его брата Серёжи, две тысячи девятый. Мы тогда копили на новую плиту, обсуждали полгода. А Витя вдруг сказал: у Серёги крышу сорвало, я помог. Восемьдесят тысяч. Я злилась неделю.
Котёл у моей мамы в две тысячи шестнадцатом, когда старый рассыпался. Бригаде пятьдесят тысяч. Он сказал – взял аванс. А какой аванс, если у него уже месяц не платили.
Коляска электрическая для моего отца, когда у него отказали ноги. Он тогда сказал – взял в кредит. А где кредит? Выписок я не видела.
Всё сходилось.
Я сидела и чувствовала, как меня накрывает не обидой даже, а какой-то серой тишиной. Лет пятнадцать, если не больше, в нашей жизни были деньги, о которых я не знала. Я экономила на мясе. Покупала Ольге зимнюю куртку на распродаже. Сама латала свой старый комод, потому что новый был не по карману. А он.
А он.
Я сидела, пока не стемнело, и в цеху стало совсем холодно. Потом закрыла дверь на ключ и пошла домой.
В квартире никого не было. Витя ещё не вернулся с объекта. Я поставила сумку на пол и сразу пошла в гараж.
Гараж у нас во дворе, кирпичный, узкий. Витя держал там инструменты, запчасти для машины и какие-то коробки, в которые я не лезла. Он всегда говорил: не ходи, пыльно, я сам. Я и не ходила.
Сейчас я вошла, включила лампу над верстаком и стала открывать всё подряд. В первой коробке были болты, тряпки, банки с краской. Во второй – старые пластинки, бобины. В третьей – стопка журналов «За рулём» девяностых. В четвёртой.
В четвёртой лежала папка. Картонная, серая, с матерчатыми завязками, выцветшая. Сверху был приклеен квадратик бумаги, надпись фломастером: «Домашнее».
Я развязала. Внутри – стопки квитанций, почтовых бланков, расписок. А сверху тетрадь в клетку, потрёпанная, с загнутыми уголками. Я открыла первую страницу.
Там были столбики. Дата, сумма, буква Л. Дата, сумма, буква Л. Я листала. Две тысячи первый год, две тысячи второй, две тысячи пятый. Пятнадцать тысяч. Двадцать. Десять. Тридцать. Страница за страницей, год за годом, до прошлого октября.
На последней странице был адрес. Саратовская область, посёлок Зареченский, улица Садовая, дом четыре, квартира девять. Получатель – Зверева Елена Павловна.
Я смотрела на это имя.
Зверева Елена Павловна.
Это была его сестра. Та, которая, по словам Вити, умерла в девяносто восьмом от сердца.
Я закрыла папку и вынесла из гаража. Села с ней на кухне и стала ждать.
Витя пришёл около восьми. С порога почувствовал – что-то не то. Снял куртку медленно, будто тянул время.
– Ты чего в темноте, – сказал он. – Включи свет.
Я включила. Подвинула к нему папку через стол. Он посмотрел. Замер. Сел напротив и положил руки перед собой. Грязные, с чёрными ободками под ногтями, только что с объекта.
– Ты когда туда лазила?
– Сегодня.
– Почему?
– В аптеке встретила Галину Фёдоровну. Она сказала про левые зарплаты.
Он молчал. Потом провёл ладонью по лицу.
– Понятно.
– Понятно?
Я не узнала свой голос. Он был ровным и чужим.
– Витя. Ты мне скажешь, или я сама поеду в этот Зареченский?
– Аня.
– Нет. Ответь. Лена жива?
Он кивнул.
– Жива.
– У неё всё это время был сын?
– Сын. Олег. Двадцать пять.
– И ты туда посылал деньги.
– С две тысячи первого. Сначала небольшие. А как из треста пошло, с две тысячи седьмого, стал по-серьёзному.
Я закрыла глаза. Потом снова открыла.
– Витя. Как ты мог.
– А как я мог тебе сказать.
Он наклонился вперёд. И я увидела, что он не защищается. Он просто устал.
– Ты помнишь, что ты мне говорила в девяносто шестом? После того, как Ленка нашей матери истерику устроила из-за дачи. Ты мне тогда сказала: твоя сестра – это твоя сестра, я в эту семью не лезу, разбирайся сам. И я тогда решил. Ладно, буду сам.
– А когда у неё ребёнок родился с диагнозом, ты тоже сам?
– Тоже сам.
– Витя. Ты мой муж. Как ты мог двадцать лет.
– А как я должен был прийти к тебе и сказать. Аня, Ленка одна, мальчик не ходит, давай потянем. Что бы ты сделала?
Я молчала.
– Давай, Аня. Честно. Что бы ты сделала в две тысячи первом, когда мы Ольгу тянули, когда у меня шло пятьдесят тысяч, а у Ленки было ноль?
– Не знаю.
– А я знаю. Ты бы сказала – у нас своя дочь. И была бы права по-своему.
Он встал, подошёл к окну, постоял.
– Я начал брать на объектах. Сначала немножко. Мастером ещё не мог, а начальником участка получалось. Галина Фёдоровна бумаги проводила, она понимала. Один раз сама ко мне подошла и сказала: Виктор, я вижу. Если надо – делай аккуратно. Она фотографии Олега видела, я ей показывал. Мы не у людей брали, Аня. У треста. Трест всё равно разваливался.
– Ты мне врал двадцать лет.
– Я тебя оберегал.
Я встала. Прошла в комнату и легла на диван лицом к стене. Витя остался на кухне. Я слышала, как он налил воды, закашлялся, потом стал ополаскивать посуду в раковине. Он всегда так делал, когда не знал, что ещё ему делать.
Я лежала и думала. И через полчаса сказала через стену:
– Я поеду.
– Куда?
– В Зареченский. Сама.
– Аня.
– Витя. Не спорь со мной сейчас. Я хочу сама увидеть. Без тебя.
***
Утром я пошла в мастерскую и сказала напарнице Марине, что возьму два дня. Марина посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Я вернулась домой, когда Витя уже уехал на объект, собрала маленькую сумку и вышла. На столе оставила записку: «Буду в воскресенье».
Поезд шёл восемь часов до Саратова. Я сидела у окна в плацкарте, пила остывший чай в стакане с подстаканником, смотрела, как за окном меняются пейзажи. Сосны, поля, потом голая степь с редкими деревьями. В вагоне было пусто, дальше по проходу ехала только женщина с ребёнком лет трёх и мужчина в спортивном костюме. Они не обращали на меня внимания. Я была этому рада.
На вокзале в Саратове я села в автобус до Зареченского. Ехали ещё полтора часа по разбитой дороге. Посёлок оказался маленький, с облупленной пятиэтажкой на въезде и частным сектором за ней. Улица Садовая была в самом конце, за школой. Дом четыре – двухэтажка из белого кирпича, с ржавой крышей и сиренью у подъезда, уже без листьев.
Квартира девять на первом этаже.
Я позвонила. За дверью послышались шаги. Медленные. Потом дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Высокая, худая, лет шестидесяти. Лицо у неё было Витино – те же скулы, тот же разрез глаз. Только волосы другие, совсем уже серые, собранные в низкий хвост на затылке. Она посмотрела на меня, нахмурилась. Потом побледнела.
– Аня?
– Лена.
Она отступила на шаг, прижала руку к груди.
– Что случилось? С Витей?
– С Витей ничего. Я сама приехала.
Она смотрела и не понимала.
– Вы знаете, кто я?
– Знаю. Он мне вашу карточку показывал, ещё когда на свадьбу звал. А я на свадьбу не приехала тогда.
– Я помню. Вы разругались с его матерью.
– Да. Из-за дачи. Глупая история, сейчас и вспоминать стыдно.
Она стояла, не приглашая войти.
– Лена. Я только вчера узнала, что вы живы. И что у вас сын.
Она долго смотрела на меня. Потом посторонилась.
– Заходите.
В квартире было чисто. Обои в мелкий цветочек, в прихожей узкая книжная полка, на ней пять-шесть книг и пачка справочников по компьютерной графике. Пахло варёной картошкой и мазью, какой-то ментоловой. Из дальней комнаты послышался голос:
– Мам, кто там?
– Тётя приехала. Я тебе потом скажу.
Мы прошли в гостиную. В углу, у окна, стояла инвалидная коляска. В ней сидел молодой мужчина в спортивных штанах и тёмной футболке. Волосы чёрные, густые, спадали на лоб. Глаза чёрные, живые. Рот немного перекошен, но улыбка была нормальная, открытая.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я Олег.
– Аня. Я жена твоего дяди Виктора.
Он кивнул, будто ждал этого.
– Мама давно говорила, что вы когда-нибудь приедете.
– Правда?
– Правда. Она всегда говорила, что дядя Витя человек честный, и когда-нибудь он всё расскажет. А мне уже двадцать пятый. Значит, правильно говорила.
Я села на стул у стола. Лена поставила чайник – обычный, на газу, с обгоревшим днищем.
– Лена. Я хотела просить прощения.
– За что?
– За то, что двадцать лет вас не знала.
Она помолчала.
– Аня. Если бы вы знали, мы бы не выжили.
– Почему?
– Потому что вы бы сначала сказали ему, что это его сестра. Потом – что своя семья важнее. А он вас любит. Он бы послушал. И всё.
– Откуда вы это знаете?
– Ниоткуда. Просто так бывает. Мне сестра в Воронеже когда-то так и сказала – у меня свои дети. И я её больше не видела. Тридцать лет не видела.
Я смотрела на коляску, на чайник, на обои в цветочек. Олег что-то искал в планшете, лежавшем у него на коленях. Лена налила мне чаю, поставила передо мной варенье в блюдце. Вишнёвое.
– Витя приехал сюда в две тысячи первом, сразу после похорон матери, – сказала Лена. – Я тогда Олега ждала, срок большой, и муж уже от меня ушёл. Как только по УЗИ узнал про диагноз. Мне было тридцать пять, я была одна. Витя приехал, посмотрел, уехал. Через месяц пришёл первый перевод. Пятьсот рублей. Для меня тогда это были деньги.
– А потом?
– А потом каждый месяц. Когда Олегу было лет шесть, и нужны были занятия, Витя стал по пятнадцать тысяч посылать. Я думала, вы знаете. Я так и думала все эти годы.
Она провела ладонью по голове Олега. Короткими осторожными движениями. Точно так, как Галина Фёдоровна у аптеки. Я смотрела и не могла отвести глаза.
– Он приезжал к вам?
– Раз в год. Иногда два. Говорил вам, что на объекте в командировке.
– Я помнила только, что он осенью уезжал.
– Осенью и бывало. После урожая, как говорят. Я ему варенье собирала с собой, кабачковую икру. Один раз огурцы малосольные дала в банке, он довёз.
Лена вышла на кухню резать хлеб. Мы с Олегом остались. Он смотрел на меня и улыбался – криво, но тепло.
– Тётя Аня.
– Да.
– Вы умеете оживлять мёртвое.
– В каком смысле?
– Дядя Витя про вас рассказывал. Говорил, у вас золотые руки. Вы берёте сломанный комод, у которого всё разваливается, и делаете так, что он снова стоит и служит.
Я молчала.
– Я завидую, что можно руками. У меня руки не очень.
Он поднял свои руки. Длинные пальцы, тонкие запястья. Пальцы двигались не так, как положено – дрожали, плохо слушались.
– Только голова работает и голос. Поэтому я на компьютере. Один палец слушается хорошо, я им рисую мышкой.
– Ты рисуешь.
– Рисую. Для питерского издательства детские книжки оформляю, через интернет. По четыре-пять картинок в месяц. Платят немного, но мама говорит, это наши витамины на зиму.
Он открыл планшет. На экране – страница сказки про лису и журавля. Лиса в платочке, журавль во фраке. Детали тонкие, живые.
– Сам сделал?
– Сам. Дядя Витя мне первый компьютер купил в восемь лет. Он маме сказал: у Олега голова отличная, пусть тычет кнопки, ему будет интересно. Мама со мной стала заниматься ещё раньше, с четырёх лет. Буквам учила. Я в пять читал.
Я слушала и думала о муже, которого не знала.
– Тётя Аня. Вы обиделись на него?
– Немного. Но не на него. На себя в основном.
– За что на себя?
– За то, что двадцать лет назад сказала ему одну фразу. А он запомнил буквально.
Олег улыбнулся.
– Дядя Витя любит буквально. Он мне говорил – если обещал, то делай. Не говори, что не можешь.
Лена вернулась с хлебом. Мы ели картошку, солёные огурцы, пили чай с вишнёвым вареньем. Олег рассказывал про работу. Лена – про огород, про соседку Валю, которая помогает по понедельникам и средам. Про то, как в прошлом году впервые выбрались с Олегом к озеру. Ездили специальным такси с подъёмом для коляски.
– А Витя возил вас когда-нибудь?
– Один раз. К морю. Десять лет назад. Он сам арендовал машину, такую, с подъёмом. И мы поехали. Олегу было пятнадцать. Море он только по фотографиям знал.
– Лена. Вы приедете к нам?
Она подняла глаза.
– Аня. Зачем?
– Я хочу нормально. Чтоб ты, и Олег, и мы. И Ольга наша, когда узнает. Она хороший человек, она поймёт.
– С Олегом сложно. Только специальная машина.
– Значит, мы к вам. С Витей. Официально. Не один раз в год тайком, а как родные.
Лена долго смотрела в стол. Потом сказала:
– Аня. Если вы правда так решили. Я согласна.
***
Обратно я ехала ночным поездом. Купила билет в купе, потому что плацкарт утомил утром. В купе было пусто – вторая полка не занята, я выключила свет и легла. Смотрела в темноту и слушала, как стучат колёса.
И думала о том, кого я двадцать лет не знала.
Не Лену не знала. Не Олега. Вити не знала.
Я всегда считала, что Витя у меня понятный. Работяга, немного угрюмый, скуповатый, нежный только с Ольгой. Удобный муж, надёжный, привычный. Я и сама стала при нём такой – привычной. Мы не говорили о сложном. Мы вообще мало говорили. Вечером ужин, телевизор, спать. По выходным – магазин, дача. Двадцать с лишним лет так.
И всё это время он тянул сестру. Не потому что был благородным. А потому что боялся меня. Потому что я в двадцать один год, на второй год брака, сказала: не лезь, это твои. И он запомнил буквально.
В поезде я поняла одну вещь, которую не хотела понимать. Я была не просто не в курсе. Я была той, из-за кого он двадцать лет врал. Я не была пострадавшей в этой истории. Я была её причиной.
Это было страшнее, чем узнать про деньги.
Дома Витя меня ждал. Сидел в кресле у окна, уже переодетый в домашнее, в старой клетчатой рубашке, которую я сама ему покупала на юбилей. На столе стояла тарелка с бутербродами – он что-то пытался сделать, думал, я поем сразу с дороги.
– Приехала, – сказал он.
– Приехала.
– Видела их?
– Видела. Олег взрослый, работает, рисует на компьютере. Рассказал про тебя. Он знает, что ты ему шашки привозил и торт на диплом.
– Да.
– Лена говорит, ты каждую осень ездишь.
– С две тысячи второго.
Я села на диван. Витя не подошёл. Мы молчали долго.
– Витя, – сказала я наконец. – Я была дура.
Он посмотрел на меня.
– Ты не дура.
– Я двадцать лет жила и не знала, что у меня есть племянник. Как ты это выдерживал.
– А что мне было делать.
– Сказать. Ты должен был сказать.
– Аня.
– Нет, Витя. Не вали всё на меня. Я помню, что я говорила. Я в двадцать один год много чего говорила. Я хотела свою семью, свой мир, без чужих драм. Я так и жила. А ты меня послушал и замолчал.
– Я не хотел, чтоб ты злилась.
– Я бы злилась. Год, может, два. Потом привыкла бы. Потом сама бы к ним поехала. Ты меня не дал.
Он молчал.
– А деньги.
– Деньги – это отдельно. В тресте все таскали, кто мог. Я знал, куда. Галина бумаги проводила, она понимала. Лене в основном шло, ну и по мелочи – на Серёгину крышу, на коляску твоему отцу, на котёл у мамы твоей. Жить-то тоже надо было.
– А теперь.
– Теперь у меня по-белому. Подушка кончилась, когда трест развалился. Что накопилось – тратится. Лене ежемесячно.
– Сколько?
– Пятнадцать. Иногда двадцать, когда к зиме. На лекарства у Олега много уходит.
– Теперь будет столько, сколько надо. Официально.
Витя кивнул. Посмотрел в окно, потом на меня.
– Аня.
– Что.
– Ты на меня всё-таки обижена.
– Я на себя обижена, Витя. На тебя уже нет сил.
Он помолчал.
– А я на тебя сейчас обижен. За ту фразу в девяносто шестом. Я долго обижался. А потом перестал. Подумал – ты ведь не со зла. Ты просто боялась.
– Чего я боялась.
– Не знаю. Что мать моя тебя в угол задвинет. Что Ленка истерики будет устраивать. Ты же сама мне говорила – я видела, как моя мама в этом варилась, я так не хочу. Я тебя тогда пожалел.
– Двадцать лет жалел.
– Получается, да.
Он взял мою руку. Осторожно, как берут чужое. Мы двадцать лет не держались за руки просто так. Я поняла это только сейчас.
– Витя. Через две недели мы туда едем. Вдвоём.
– Едем.
– И Ольге позвоним в выходные. Чтоб в следующий раз с нами.
– Скажем.
– И я хочу, чтоб у Олега был нормальный компьютер. Не тот, двадцать двенадцатого года. Я знаю, сколько это стоит. Мы купим.
– Купим.
Он встал, принёс из кухни чайник, две кружки. Разлил. Мы пили чай и смотрели в окно. Дождь кончился, по двору бежала соседская собака, лаяла на никого, просто так.
Утром я снова пошла в аптеку. Галина Фёдоровна стояла у тех же витрин. С Варей. Они выбирали сироп, уже другой, с ромашкой.
– Анна Степановна.
– Здравствуйте.
Она посмотрела на меня внимательно. Увидела, что я знаю.
– Я хотела извиниться, – сказала она. – Я ведь вчера зря это ляпнула. Старость, язык не держится.
– Вы не зря.
– Правда?
– Правда. Я вам спасибо должна. Ему я не спасибо, ещё подумаю. А вам – спасибо.
Она улыбнулась. Посмотрела на Варю.
– Знаете, Анна Степановна. Я все эти годы думала: сказать или молчать. Десять лет думала после пенсии. А тут увидела вас – и ляпнула. И сейчас рада, что ляпнула.
– И я рада.
Варя потянула её за рукав. Галина провела ладонью по её макушке. Короткими, осторожными движениями. Я смотрела на этот жест и уже точно знала, где я его видела раньше. И где ещё увижу.
Я купила капли. И детский сироп – для Олега, в следующую поездку. На кассе девушка посмотрела на меня вопросительно, сказала, сироп с двенадцати лет. Я ответила: это племяннику моему, двадцать пять. Она кивнула.
На улице снова начинался мелкий дождь. Я пошла к троллейбусу и думала, что двадцать лет – это очень долго. Но ещё успею.
У остановки стоял продавец с хризантемами. Я купила три белых. Для Лены. Они должны простоять до среды, когда я позвоню ей первый раз.