– Люция Фаддеевна, зайдите ко мне. Прямо сейчас.
Из динамика селектора голос Аглаи Руслановны звучал как всегда – с нарочитой мягкостью, от которой у меня сжимались зубы.
Я сняла с полки том Лескова, отметила закладкой страницу. Закрыла. Поставила обратно.
Пошла.
Её кабинет на третьем этаже. Раньше это был кабинет Серафимы Николаевны, которая сорок один год директорствовала у нас. Ушла в прошлом июне, по собственному.
Серафиму Николаевну сменила Аглая Руслановна, тридцать четыре года. Приехала из частной библиотечной сети в Екатеринбурге. Пришла с MBA и презентацией «Современная библиотека – 2030».
За восемь месяцев уволила четырёх человек.
Нина Петровна, шестьдесят два, уволена в сентябре. «Несоответствие занимаемой должности».
Татьяна, пятьдесят четыре, уволена в ноябре. «Сокращение ставки каталогизатора».
Василий Егорович, шестьдесят семь, реставратор, уволен в январе. «Оптимизация штата».
Эмма Павловна, пятьдесят девять, уволена в марте. «Несоблюдение трудовой дисциплины» (опоздала на три минуты после болезни).
Всем четверым – от пятидесяти до шестидесяти семи. Все с трудовым стажем от двадцати лет. Все – предпенсионеры.
Мне – пятьдесят восемь. Я следующая.
Я шла по коридору мимо фотографий заслуженных сотрудников. Мое лицо там тоже висит – серьёзная женщина в очках, с книгой Баратынского. Фотографию сделали в две тысячи двадцать втором, когда мне дали «Заслуженного работника культуры Российской Федерации».
Я постучала.
– Заходите, Люция Фаддеевна.
Аглая сидела за большим столом. Кабинет у неё переделан – полы ламинатные, на стене большой плоский экран, кожаное кресло.
В кабинете пахло кофе и духами. У Серафимы Николаевны пахло книгами.
– Присаживайтесь. Разговор деликатный.
Я села.
– Люция Фаддеевна. Я давно хотела с вами поговорить. У нас переформатируется отдел редких изданий. Мы объединяем его с общим библиографическим отделом. Вы будете ведущим сотрудником нового объединённого отдела, на полставки.
– На полставки.
– Да. Это оптимизация. У вас, я знаю, пенсия уже скоро. Вы как раз подрабатывать сможете.
Я посмотрела на неё. Молодая женщина. Русые волосы, стрижка каре, помада коралловая. Ей тридцать четыре. У неё маленький сын, полтора года, я видела в инстаграме. Муж работает где-то в айти.
– Аглая Руслановна. Я отказываюсь.
Она приподняла бровь.
– Люция Фаддеевна. Это не предложение, а информирование. Приказ будет подписан до конца месяца. Ваше согласие формально.
– Моё согласие не формально. По трудовому кодексу перевод на полставки требует моего письменного согласия. Я согласия не даю. Приказ на перевод без моего согласия – незаконный.
– Тогда, возможно, встанет вопрос о вашем соответствии должности. Вы же понимаете.
– Понимаю.
Я сидела ровно. Руки на коленях. Не дрожали.
Тридцать два года в этой библиотеке. Пришла в двадцать шесть, после института. Сначала библиотекарем, потом каталогизатором, потом главным библиографом, потом хранителем редкого фонда.
Тридцать две зимы в этом здании. Знаю, где скрипит пол на втором этаже и где протекает батарея в хранилище. Знаю фамилии читателей, которые ходят сюда с восьмидесятых. Знаю, где у нас стоит прижизненное издание Боратынского с автографом поэта.
Тридцать две зимы. А эта женщина со мной восемь месяцев.
– Аглая Руслановна. Я хотела бы уточнить одну деталь.
– Какую?
– Мой именной фонд. Фонд академика Зимина, который я веду. Двенадцать тысяч книг, восемьсот сорок дореволюционных изданий. Страховая стоимость – триста сорок миллионов рублей. Фонд передан в нашу библиотеку в две тысячи двадцатом году на условиях.
– Каких условиях?
– Договор подписан между наследниками академика и Министерством культуры. Наша библиотека – только хранилище. Куратор фонда – я лично. По условиям договора меня из куратуры фонда может снять только Минкульт, с согласованием наследников. Библиотека не может.
Аглая Руслановна посмотрела на меня.
– Первый раз слышу.
– Договор лежит в сейфе у бывшего директора. То есть теперь у вас. Посмотрите. А можно просто запросить копию в Минкульте, телефон куратора фонда я вам дам.
Я встала.
– Я не против работать в объединённом отделе. Я против работать на полставки. И я против увольнения за «несоответствие». У меня звание заслуженного работника культуры, у меня тридцать два года стажа, у меня два министерских благодарственных письма за две тысячи двадцать четвёртый год. Оснований для несоответствия вам не найти.
Я пошла к двери.
– Люция Фаддеевна.
Я обернулась.
– Вы понимаете, что теперь между нами война?
– Аглая Руслановна. Война у нас с сентября. С того дня, как вы уволили Нину Петровну. Я просто долго выбирала оружие.
И вышла.
***
Дома я открыла нижний ящик комода. Там у меня лежала папка – коричневая, с тесёмочками.
В папке – копии всех документов. Свидетельство о присвоении звания, две тысячи двадцать второй год. Копия договора с Минкультом по фонду Зимина, две тысячи двадцатый. Копии министерских благодарностей, две тысячи двадцать четвёртый.
И ещё одно, самое важное.
В ноябре, когда уволили Татьяну, я начала вести отдельную записную книжку.
В ней – даты, обстоятельства, свидетели, формулировки приказов.
Я тогда ещё не знала, зачем я это делаю. Просто внутри что-то сказало: записывай.
Сейчас я раскрыла записи и перечитала.
Нина Петровна, шестьдесят два. Уволена по пункту три статьи восемьдесят один – несоответствие. Аттестационной комиссии не было. Нина Петровна проходила плановую аттестацию в две тысячи двадцать третьем, результат – «соответствует». Новой аттестации не проводилось. Значит, увольнение незаконно.
Татьяна, пятьдесят четыре. Уволена по сокращению штата. Но через две недели на её же место взяли выпускницу факультета информатики. Это не сокращение, это замена. Незаконно.
Василий Егорович, шестьдесят семь. Уволен за «прогул». Прогул – это четыре часа подряд отсутствия. У Василия Егоровича в тот день была справка от врача на три часа, он у невролога. Справку Аглая в деле не зарегистрировала. Незаконно.
Эмма Павловна, пятьдесят девять. Уволена за «опоздание на три минуты». По ТК однократное опоздание – не основание для увольнения. Нужно три дисциплинарных взыскания в течение года, а у Эммы Павловны – одно, и то снятое через полгода. Незаконно.
Четыре увольнения. Все незаконные.
И все – предпенсионеры. По статье сто сорок четыре точка один Уголовного кодекса, увольнение лиц предпенсионного возраста по мотивам возраста – преступление. До двухсот тысяч штрафа или до трёхсот шестидесяти часов обязательных работ.
Четыре эпизода. Для одного следователя – интересное дело.
Я закрыла папку.
Позвонила Нине Петровне.
– Нина, это Люся. Ты сегодня свободна?
– Свободна. Я теперь всегда свободна. Пенсии нет пять месяцев ещё, в доме ужас.
– Нина. Приезжай ко мне вечером. И остальных позови, если сможешь найти. Татьяну, Василия Егоровича, Эмму Павловну. Есть разговор.
Она помолчала.
– Люся, ты что-то придумала?
– Нина, я придумала очень давно. Только сейчас время.
***
Они пришли все четверо. В маленькой моей двушке на кухне было тесно.
Я поставила чайник. Достала пряники. Разложила папки – у меня на каждого была своя папка, с его делом.
– Девочки, Василий Егорович. Я восемь месяцев молчала. Я наблюдала. Я собирала. Сейчас у меня хватит материала, чтобы отправить Аглаю Руслановну если не в тюрьму, то на скамью обвиняемой. Если вы согласитесь.
Нина Петровна расплакалась. Тихо, без звука. Просто слёзы потекли, а она сидела и держала в руках свою папку.
– Люся. Я думала, никому не надо. Я смирилась.
– Никому не надо, Нина, кроме нас. А нам надо.
Василий Егорович, шестьдесят семь, бывший реставратор, с серой бородой, поднял голову.
– Люция Фаддеевна. А вас не уволят, пока мы будем судиться? Вы же ещё работаете.
– Меня трудно уволить, Василий Егорович. У меня звание и договор с Минкультом. Библиотека не имеет права меня сместить с фонда. А из библиотеки меня уволят – фонд тоже уйдёт. Триста сорок миллионов фонда. Аглая не дура, она это понимает, когда доходит до дела.
Татьяна, пятьдесят четыре, посмотрела на меня.
– Люция Фаддеевна. А что нам надо сделать?
– Подписать четыре заявления. Я уже их подготовила. Одно – в суд на восстановление в должности с выплатой зарплаты за всё время. Второе – в прокуратуру на проверку действий директора. Третье – в Управление культуры города, коллективное, с требованием внеплановой аттестации руководителя. Четвёртое – в СК на проверку по статье сто сорок четыре точка один. За принуждение предпенсионеров к увольнению.
Эмма Павловна, пятьдесят девять, тихо спросила:
– А мы не боимся?
Я посмотрела на неё.
– Эмма Павловна. А чего нам теперь бояться? Нас уже уволили. Страшнее уже не сделают.
Они подписали все четыре заявления.
В понедельник утром я отвезла все четыре пакета сама. В Управление культуры, в суд, в прокуратуру, в Следственный комитет. Получила отметки о приёме.
Вечером позвонила дочери в Новосибирск.
– Лена. Я сегодня, возможно, подписала себе профессиональный смертный приговор. Если меня выгонят, я переедем к тебе. Не против?
– Мам, ты что натворила?
– Я правду написала. На бумаге. В четырёх экземплярах.
– Мам. Приезжай когда хочешь. У нас всё равно некому смотреть за Петей.
Я положила трубку и впервые за восемь месяцев улыбнулась.
***
Комиссия в Управлении культуры была назначена на четырнадцатое апреля. Вторник. Три часа дня.
Я пришла за двадцать минут. Со мной – все четверо уволенных.
В зале сидели человек двенадцать. Начальник Управления культуры Пётр Геннадьевич. Два заместителя. Юрист Управления. Представитель Минкульта – приехал из Москвы специально, потому что речь шла о фонде Зимина. Представитель прокуратуры. Журналист местной газеты, которого кто-то из моих коллег догадался пригласить.
Аглая Руслановна вошла последней. Без документов, в руках – только телефон. Видимо, не ждала серьёзного разбирательства.
Пётр Геннадьевич открыл заседание.
– Рассматривается коллективное обращение сотрудников городской библиотеки имени Пушкина по поводу нарушений трудового законодательства со стороны директора Аглаи Руслановны, а также потенциальных признаков уголовной ответственности.
Он передал слово мне.
Я вышла к трибуне. У меня в руках папка. Та самая, коричневая, с тесёмочками.
Я стала говорить.
– Уважаемая комиссия. Я тридцать два года работаю в библиотеке имени Пушкина. Из них – двадцать лет хранителем редкого фонда. С две тысячи двадцатого года веду именной фонд академика Зимина по договору с Министерством культуры. В две тысячи двадцать втором году мне присвоено звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации».
Я сделала паузу. Посмотрела на Аглаю. Она не смотрела на меня – смотрела в телефон.
– С августа прошлого года в нашей библиотеке уволены четыре сотрудника. Возраст от пятидесяти четырёх до шестидесяти семи. Все – предпенсионеры. У меня с собой документы по каждому увольнению. По каждому есть признаки нарушения трудового кодекса. По совокупности – признаки состава преступления по статье сто сорок четыре точка один Уголовного кодекса. Увольнение лиц предпенсионного возраста по мотивам возраста.
Я начала выкладывать документы. Папка за папкой. На каждого уволенного.
Комиссия передавала листы по кругу. Молча. Пётр Геннадьевич читал каждую страницу. Представитель прокуратуры писал себе заметки.
– Но это не всё, – сказала я. – Двадцать шестого марта Аглая Руслановна предложила мне перевод на полставки с передачей фонда Зимина в общий отдел. Это прямое нарушение договора с Министерством культуры. По договору я как куратор могу быть смещена только согласованным решением Минкульта и наследников академика. Директор библиотеки этого права не имеет.
Представитель Минкульта, молодой мужчина в очках, наклонился к Петру Геннадьевичу.
– Подтверждаю. Аглая Руслановна в Минкульт по этому вопросу не обращалась. Это было бы прямое превышение её полномочий.
Аглая наконец подняла голову.
– Я хотела сказать…
Пётр Геннадьевич поднял руку.
– Аглая Руслановна. У вас будет возможность высказаться. Пожалуйста, подождите.
Я положила последний документ. Села.
Пётр Геннадьевич посмотрел на всё, что лежало перед ним.
– Товарищи. Ситуация серьёзнее, чем мы ожидали. Я предлагаю следующее. Первое – немедленное отстранение Аглаи Руслановны от должности на период проверки. Второе – материалы по четырём увольнениям передаются в прокуратуру для оценки по статье сто сорок четыре точка один. Третье – по вопросу фонда Зимина и превышения должностных полномочий – материал уходит в Минкульт.
Аглая встала.
– Пётр Геннадьевич. Это заговор. Сотрудница, которую я не смогла уволить, собрала на меня компромат и организовала это слушание.
Пётр Геннадьевич посмотрел на неё долгим взглядом.
– Аглая Руслановна. Если вас не смогли уволить – значит, не было оснований. Если основания появляются у четырёх других – значит, была систематическая практика. Собрать компромат на себя самой – это, знаете, надо постараться. Я лично таких случаев не припомню.
Он встал.
– Заседание закрыто. Протокол будет разослан в течение трёх дней.
***
Прошло три месяца.
Аглая Руслановна уволена по представлению Управления культуры, с формулировкой «в связи с утратой доверия». Уголовное дело по статье сто сорок четыре точка один возбуждено. Пока идёт следствие. Она, как мне сказали, переехала из города в Екатеринбург, к родителям.
Нина Петровна восстановлена в должности через суд. Вернулась на работу в мае. Ей выплатили пятьсот двадцать тысяч – зарплата за восемь месяцев вынужденного прогула.
Василий Егорович восстановлен тоже. Работает реставратором, как и работал. В первую же неделю восстановил мне два переплёта из фонда Зимина.
Эмма Павловна восстановлена, сидит в читальном зале.
Татьяна не вернулась. За восемь месяцев без работы она нашла место в архиве при университете, там ей платят больше. Она сказала: «Люся, спасибо, я получила свою компенсацию и не держу зла. В библиотеку не вернусь».
Новая директор – Светлана Ивановна, пятьдесят один год. Работала главным методистом в областной библиотеке. Пришла, со всеми поздоровалась за руку. В первый же день зашла к нам в отдел редких изданий, посидела час, расспросила про фонд. Про увольнения ни слова.
***
В конце мая ко мне в отдел пришла девушка из городской газеты. Корреспондент, лет двадцати пяти. Представилась – Виолетта.
– Люция Фаддеевна, мы готовим материал про увольнения в бюджетной сфере. Скажите пару слов для газеты.
Я отложила каталожную карточку.
– Про что именно?
– Как вам удалось отстоять коллег? Это же редкость – четыре восстановления через суд, плюс уголовка.
– Это не редкость. Это просто закон.
– Но другие же не добиваются. Почему?
Я подумала.
– Потому что другие не читают того, что подписывают. И потому что у них нет той бумаги, которая была у меня.
– А вы знали, что эта бумага вас защищает? С самого начала знали?
– Знала. Двадцать два года назад знала. Серафима Николаевна, директор тогдашняя, мне сказала: «Люся, береги этот договор. Пригодится». Я сохранила. Не думала, что пригодится именно так.
Виолетта записывала.
– А Аглая Руслановна, по-вашему, заслужила уголовное дело? Её же мать маленького ребёнка.
– Эмма Павловна, которую она уволила за опоздание на три минуты, – тоже бабушка. Внучке было тогда полтора года. Василий Егорович воспитывает внука восьми лет. Это что, менее важно?
– Но ведь можно было как-то договориться.
– Можно было. Я предложила. На первой же встрече. Я сказала Аглае: «Отмените приказы, восстановите людей, я никуда не пойду». Она отказалась. Она сказала: «Мы идём в ногу со временем».
– А сейчас, когда она уехала, – вам её жалко?
Я долго смотрела в окно.
Во дворе библиотеки цвела сирень. Куст, который Василий Егорович посадил в две тысячи десятом.
– Жалко. Но не жалею.
Виолетта записала и эту фразу.
Материал вышел через неделю. На первой полосе.
Заголовок – «Один договор на четверых».
Я вырезала газету и положила в тот же сейф, где лежит договор с Минкультом. Между страницами.
Мы работаем. Я всё ещё веду фонд Зимина. Готовлю выставку к столетию академика на осень.
А теперь про неприятное.
Муж Аглаи написал мне сообщение в середине мая. Прислал через сотрудницу из отдела кадров, которая у него в подругах.
«Люция Фаддеевна. Вы сломали жизнь молодой женщины, у которой маленький ребёнок. Вы получили своё. Жалеете ли вы?»
Я сначала хотела не отвечать.
Потом подумала и написала: «Нет. Ваша жена сломала жизнь четырём пожилым людям и пыталась сломать пятую – мою. У неё было время остановиться после первого увольнения. И после второго. И после третьего. Она не остановилась. Жалеть её мне не из чего».
Он больше не писал.
Но этот вопрос мне задают и другие. Одна коллега, помоложе, спросила: «Люция Фаддеевна, вам её не жалко? Всё-таки мать маленького ребёнка».
Я ответила: «У Василия Егоровича внук восьми лет живёт с ним, родители в разводе. Василий Егорович кормил внука с пенсии реставратора, а не с пособия. Его жалко?»
Коллега ничего не ответила.
Другая, библиограф Марианна, сказала: «Вы правы. Но вы её прямо до уголовки довели. Можно было мягче».
– Мягче – это как? Написать ей письмо «пожалуйста, не увольняйте больше»? Она бы послушала?
Марианна пожала плечами.
Я не знаю.
Может быть, можно было мягче. Может, я перегнула.
Но я помню лицо Нины Петровны в сентябре, когда она пришла ко мне на кухню через два дня после увольнения. Шестьдесят два года, стаж сорок лет, двое внуков на руках в деревне. Она тогда не плакала. Она просто сидела у меня и смотрела в стену минут сорок.
Когда я вспоминаю это лицо – я понимаю, что я всё сделала правильно.
А когда вспоминаю, что у Аглаи Руслановны полуторагодовалый сын, – я не понимаю ничего.
А вы как, девочки? Довести молодую начальницу до уголовной – это защита коллег или личная месть?
Или вообще – кто её просил лезть в наши возрасты? Сама виновата, сколько ни жалей.
Напишите, как считаете.