– Тася, открой. Это я.
Голос за дверью был тот же, что двадцать три года подряд. Чуть с хрипотцой, чуть с ленцой.
Только за дверью стоял человек, которого я год и два месяца не видела.
Я посмотрела в глазок. Севастьян.
Похудел. В той же куртке, что в марте был, когда уходил. Только воротник облез по краю, и щетина седая.
– Тася, я знаю, ты дома. Машина во дворе.
Я стояла у двери в халате и тапках. В руках полотенце – только из ванной вышла.
На плите картошка тушилась с грибами. Это Тихон любит. Грибы с картошкой, по-деревенски, с укропом.
Тихон ко мне в восемь придёт, через сорок минут.
– Таисия. Ну пусти поговорить. Пять минут.
Я открыла.
Он стоял на пороге. В руке пакет. В пакете что-то тяжёлое, звякнуло.
– Можно?
Я посмотрела на него. Сорок семь мне, пятьдесят ему. Двадцать три года вместе.
Две взрослые дочери. Старшая замужем, младшая учится в Питере.
Квартира, дача, две машины в гараже. Одна из которых год назад уехала вместе с ним к Анфисе.
– Заходи. Пять минут.
Он зашёл. Снял ботинки – те же, зимние, я их ему покупала позапрошлый Новый год.
Прошёл на кухню. Пакет поставил на стол. Достал – бутылку хорошего коньяка, коробку конфет «Тульский пряник», и почему-то банку мёда.
– Для тебя. Твой любимый, липовый.
– Я липовый не люблю. Гречишный люблю.
– Ну да, гречишный. Перепутал. В магазине… голова кругом.
Он сел. Не спрашивая. На свой прежний стул.
С которого я год назад сняла его пиджак, повесила в шкаф, потом отнесла на антресоли, а месяца через четыре отдала в благотворительность. У нас в приходе недалеко собирают.
– Тася. Я ошибся.
Вот и всё. Три слова. Без вступления, без «как ты», без «дочек давно видел».
Я ошибся.
– Расскажи, – сказала я. – У меня как раз сорок минут. Рассказывай.
***
Ушёл он в марте прошлого года. В среду вечером, после работы.
Я сидела в гостиной, проверяла тетради. Я преподаю в лицее русский и литературу. У меня тридцать одна тетрадь седьмого «Б», сочинение по «Муму».
Он пришёл в начале седьмого. Сел рядом. Сказал: «Тася, я полюбил другую».
Я положила красную ручку. Подняла голову. Сказала: «Кого?»
Он начал объяснять. Анфиса, двадцать восемь лет, работает в их бухгалтерии, стажёр, пришла в сентябре.
Сначала просто здоровался. Потом подвозил домой – ей по дороге, один район. Потом она пригласила на кофе. Потом он её пригласил на ужин. Потом. Потом. Потом.
– Сколько времени это длится? – спросила я.
– С ноября.
Пять месяцев. Пять месяцев он ужинал со мной, спал со мной, смотрел со мной сериал «Великолепный век». Вторую серию мы как раз в феврале досмотрели.
И пять месяцев параллельно ужинал, спал и смотрел что-то другое с какой-то двадцативосьмилетней Анфисой, которую я никогда в глаза не видела и фамилию которой даже не спросила.
– Когда ты уходишь? – спросила я.
– Завтра. Прости, Тася. Я бы дольше не смог. Невыносимо врать.
Невыносимо ему, значит.
А я пять месяцев ела то, что он приносил после работы. Продукты, которые он после ужина с ней покупал по списку, который я ему писала.
Я ела её объедки, в сущности. И не знала об этом.
Он ушёл в четверг утром, ровно в восемь. Собрал сумку быстро, за полчаса. Как будто давно проигрывал этот момент в голове.
На пороге сказал: «Дочкам я сам позвоню». И ушёл.
Я пошла на работу. Отвела уроки. Два, три, пять. В лицее у меня по пять-шесть часов в день.
Домой пришла в четыре. Поставила чайник. И тут только заплакала.
До этого не могла. Нельзя при детях, нельзя при коллегах, нельзя перед седьмым «Б», который пишет сочинение «Почему Герасим утопил Муму».
Плакала часа два. Сначала громко, потом тихо, потом сипло.
Потом встала. Умылась. Выпила чаю. Позвонила старшей дочери, Еве.
– Мам, я знаю. Он мне утром написал. Я в шоке. Я прилечу на выходные.
Младшая, Полина, из Питера прилетела через неделю. Обняла меня в прихожей и плакала уже она, а я гладила её по голове.
Знаете, какая странная вещь. Когда плачет твой взрослый ребёнок, ты сама перестаёшь плакать. Мать включается как какое-то устройство.
У меня включилось.
***
Полгода я жила как под водой.
Ела, потому что надо. Работала, потому что надо. Покупала продукты по списку, теперь по другому списку – на одного.
Смотрела сериалы одна. Досмотрела «Великолепный век», потом начала «Корону». Заметила, что могу выключить посередине серии и никто не возмутится.
С марта по сентябрь я сбросила девять килограммов. Не нарочно. Просто аппетита не было.
Коллеги в учительской говорили: «Таисия Романовна, вы так похудели, хорошо выглядите». Я улыбалась. Думала: ага, вы бы меня похудеть по-другому увидели, я бы не обрадовалась.
В мае я сняла обручальное кольцо. Двадцать три года на правой руке. След остался – светлая полоса, как будто на этом месте никогда не было загара.
Убрала кольцо в шкатулку. К чеку из «Зелёного чайника».
Потом позвонила маме Севастьяна, моей свекрови Галине Макаровне. Ей семьдесят восемь. Двадцать три года она звала меня «Тасенька» и пекла для меня пироги с капустой.
– Галина Макаровна, Серёжа вам рассказал?
– Тасенька, он мне не рассказал. Я от Евы узнала. Я ему три дня трубку не беру.
– Галина Макаровна, я вас очень люблю. Я хочу, чтобы вы это знали.
– И я, Тасенька. И я.
Больше мы с ней тогда не говорили. Она в марте этого года перестала брать трубку у сына. В сентябре написала мне сама. Я ответила. Она попросила: «Тасенька, звони мне по воскресеньям, если тебе не тяжело». Я звонила.
По воскресеньям в шесть вечера. Сорок минут. Про дачу, про рассаду, про внука. Ни разу – про её сына.
Это было единственное, что у меня ещё оставалось человеческого с той стороны моей жизни. И я за это держалась.
В сентябре Ева приехала в гости с ребёнком. Моему внуку, Феде, тогда было полтора года.
Я с ним четыре дня просидела, пока Ева с мужем ездили по делам. Кормила кашей, читала книжку про зайца, возила на качелях в парке.
И вот на качелях – Федя на руках, мы с ним вдвоём на качелях, он смеётся, я смеюсь, – я вдруг поняла, что я жива.
Я вот тут, у меня ребёнок на руках, внук, родной, мой внук. И я дышу. И мне сорок шесть лет. И ничего не кончилось.
После этого я поменяла волосы. Подстригла короче, с чёлкой. Купила новые очки – с тонкой оправой, не как раньше, в толстой учительской.
Записалась в бассейн. Два раза в неделю по сорок пять минут. Шестьсот метров кролем, четыреста брассом.
Первое занятие выползла оттуда как мокрая тряпка. Через месяц плавала уже час подряд, и голова после этого была пустая и лёгкая.
Тихона я встретила в поликлинике. Обычнее не придумаешь.
Я пришла к терапевту – анализы крови забрать, годовая проверка.
Он сидел в очереди передо мной. Просто мужчина, пятьдесят два года, синий свитер, седые волосы, очки не на лице, а в кармане. Читал книгу. Бумажную, не с телефона.
Я скосила глаза. «Солдат всегда солдат» Форда. Эту книгу у меня в программе на факультативе.
– Хорошая книга, – сказала я.
Он поднял голову. Удивлённо.
– Вы читали?
– Я её в школе преподаю. По программе зарубежной литературы. Правда, дети её не понимают. Форд слишком тихий для пятнадцати лет.
Он улыбнулся. И мы разговорились. Пока вошли к врачу, успели обсудить ещё Моэма и Стейнбека.
Когда я вышла с анализами, он стоял в коридоре.
– Извините, я вас дождался. Можно я предложу кофе? В кафе напротив. Просто поговорить про книги. Вы сами учитель, а я инженер-энергетик, в быту редко с такими людьми общаюсь.
Я сказала: «Можно».
Тихон был разведён. Восемь лет.
Одна взрослая дочь, живёт в Краснодаре, видятся раз в год.
Квартиру после развода оставил жене, себе купил новую, в ипотеку, закрыл её в прошлом году.
Работает в энергосетях, ведёт проектирование подстанций. Говорит тихо, смеётся редко. Читает книги. Не пьёт, не курит.
В выходные ходит пешком по городу по десять-пятнадцать километров. «Ноги просят, если сидеть весь месяц».
Мы начали встречаться. Не каждый день, не как молодёжь. Раз в неделю я звала его на ужин. Раз в неделю мы шли гулять. Два раза в месяц он водил меня в театр.
Он приходил всегда с какой-нибудь мелочью. Коробка пастилы. Букет пионов, пока сезон. Книжку Токаревой, которую я в прошлый раз упомянула.
Он запоминал, что я говорю. Двадцать три года никто не запоминал, что я говорю. Я уже забыла, как это бывает.
На третьем месяце он остался у меня на ночь. Первый раз в моей квартире был не Севастьян.
Мне было страшно, и странно, и стыдно, и почему-то легко.
Утром он сварил мне кофе в турке. Севастьян всегда варил капельной машиной.
В декабре Тихон познакомил меня со своей дочерью. Она приехала из Краснодара на Новый год, остановилась у отца, а потом он привёз её ко мне на чай.
Её зовут Дарья, ей двадцать шесть. Смотрела на меня настороженно первые полчаса. Потом оттаяла.
В конце вечера сказала: «Таисия Романовна, папа восемь лет один. Я рада, что у него вы. Не подведите, пожалуйста».
Я сказала: «Я постараюсь». И это было самое честное, что я могла в тот момент ответить.
К февралю мы уже говорили о том, что, может быть, стоит съезжаться. Не сразу, летом, когда Полина закончит сессию и переедет. У меня тогда освободится комната.
В феврале же мне позвонила Ева.
– Мам, папа звонит. Хочет узнать твой номер. Я ему сказала, что новый не дам, но он какой-то странный. Говорит, что у него всё плохо. Что Анфиса его выгнала.
Я сказала: «Ева, не звони мне про отца больше. У него своя жизнь. У меня своя».
И через две недели он позвонил в мою дверь.
***
– Тася, я ошибся, – повторил Севастьян.
Он сидел за моим столом. Я стояла у плиты.
На сковородке тихо булькала картошка с грибами. Запах укропа. Двадцать минут до Тихона.
– Расскажи, – сказала я. – Как ты ошибся.
– Анфиса оказалась не тем, кем я думал, – начал он.
– Я ей снял квартиру в центре, возил на юга, купил ей шубу. Я не жаловался, Тася, я сам хотел. Я думал, это любовь.
– А она… она с самого начала, оказывается, встречалась ещё с каким-то… с каким-то программистом, что ли. Двадцать четыре года ему. Они съехались в декабре.
– Она мне в январе сказала: «Севастьян, спасибо за всё, но ты мне как дядька. А Вова – он молодой». Собрала мои вещи. Выставила.
Я молчала. Смотрела на картошку. Переворачивала лопаточкой.
– Тася, я понимаю, что виноват. Я понимаю, что бессовестно. Но я же двадцать три года с тобой. Ну какая Анфиса. Это был морок. Мужик в пятьдесят с ума сходит. Гормоны, что ли.
– Я вернулся домой, Тася. Домой. Пусти меня обратно.
Я положила лопаточку. Повернулась к нему.
– Серёжа. Ты уходил не в морок. Ты уходил с вещами, с документами, с половиной денег со счёта.
– Ты полгода потом не звонил дочерям. Еве позвонил только в сентябре, когда Федя родился. Да и то она тебе сказала: «Не надо приезжать, у нас новая жизнь, у мамы тоже».
– Полина с тобой не разговаривает до сих пор. Помнишь, как ты ей на восемнадцатилетие прислал пять тысяч на карту и написал «прости, занят, позже»? Позже не было никогда.
– Тася…
– Я не перебиваю. Ты говорил. Теперь я.
– Ты ушёл пять месяцев назад. Продолжая жить со мной. Ты ел ужины, которые я готовила после работы. Я стирала твои рубашки, в которых ты к ней ездил.
– Ты забыл в марте. Когда собирал сумку, из кармана пиджака выпал чек. Кафе «Зелёный чайник», в декабре, на двоих, девять тысяч.
– Я тогда подумала – корпоратив. Я дура была, поверила.
– Я собрала этот чек вместе с твоей визиткой и положила в конверт. Конверт у меня лежит в шкатулке. До сих пор лежит. Хочешь покажу?
Он молчал.
– Я не хочу тебе мстить, Серёжа. У меня на это нет сил. У меня даже злости на тебя уже нет. Я просто не хочу тебя назад.
– Тася, ну подумай.
– Я год думала. Я год думала, когда ты не думал обо мне. Я всё придумала.
Он посмотрел на плиту.
– Ты кого-то ждёшь.
– Да.
– Кого?
– Не твоё дело.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок. У Тихона мои ключи. Он за хлебом выходил, я просила.
Он вошёл, крикнул:
– Тасенька, я хлеб купил и ещё взял бутылку сухого, давай попробуем.
И вошёл в кухню.
Двое мужчин посмотрели друг на друга.
Севастьян растерянно, с открытым ртом. Тихон спокойно. И я увидела, как у него едва заметно напряглась челюсть.
– Здравствуйте, – сказал Тихон. – Я Тихон Игоревич.
– Севастьян, – сказал Севастьян.
– Мой муж бывший, – сказала я. – Зашёл поговорить. Уже уходит.
Тихон поставил на стол хлеб и бутылку. Снял куртку. Повесил в прихожей. Вернулся на кухню. Сел на второй стул.
Не тот, на котором Севастьян. У нас три стула за столом.
Севастьян встал. Медленно. Как будто у него болели колени.
– Тася. Я пойду. Извини.
– Подожди, – сказала я. – Бутылку коньяка и пряники забери. Мёд оставь, отдам коллегам на работе.
Он посмотрел на меня как на незнакомку. Взял бутылку. Взял пряники.
Постоял секунду. Сказал:
– Ты изменилась.
– Нет, – ответила я. – Я просто перестала тебя бояться. А до тебя я не знала, что я тебя боюсь.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Я повернулась к плите. Картошка как раз дошла. Переложила на тарелки.
Тихон молча открыл бутылку. Налил два бокала.
Мы сели ужинать. Он не спросил ни слова. Я была ему за это благодарна больше, чем за всё остальное.
Только в конце ужина он сказал:
– Хочешь, я к тебе сегодня не останусь?
– Хочу, чтобы остался, – сказала я. – Пожалуйста.
***
Прошло три месяца.
Тихон переехал ко мне в мае, после сессии Полины. Полина приехала из Питера, познакомилась с ним.
Два дня они говорили про Форда и Стейнбека. Она у меня на филфаке, литература ей ближе инженерии, но они как-то сошлись.
Потом она мне сказала: «Мам, он нормальный. Не папа, конечно, но нормальный».
– Мам, не папа – это комплимент, – сказала я. – После папы «нормальный» – это очень много.
Севастьян живёт у своей матери. Ему пятьдесят. Живёт у матери семидесяти девяти лет в двухкомнатной.
Из квартиры, где Анфиса его выгнала, он переехал к маме. На съём денег нет. Всё ушло на шубу и юга.
Машину он продал в январе. Работает всё там же, где работал.
Анфиса, говорят, уволилась, ушла в другую фирму. С Вовой-программистом живёт.
Еве он звонит раз в две недели. Про Федю спрашивает. Фотографии просит. Ева посылает. Но к себе в гости не зовёт.
Она мне сказала: «Мам, я не прощаю пока. Может, потом».
Полина не разговаривает с ним совсем.
Мне он писал два раза. Первое сообщение: «Тася, я понимаю, тебе больно. Подумай ещё».
Второе, через месяц: «Тася, я ведь отец твоих детей. Дай хотя бы шанс поговорить».
Я не ответила ни на одно. Просто удалила.
Тихон знает про оба сообщения. Он спрашивает иногда: «Тасенька, тебе не тяжело?»
Я говорю: «Тяжело. Но правильно тяжело».
Мне иногда не по себе от одной мысли.
Если бы Севастьян вернулся не через год, а через три месяца – когда я ещё ходила по квартире как под водой, – я бы, наверное, открыла дверь.
И сказала бы: «Заходи. Обувь помой». И жила бы с ним дальше.
И врала бы себе ещё двадцать три года, что люблю. И не встретила бы Тихона никогда. И не плавала бы в бассейне. И не смеялась бы с внуком на качелях.
Он вернулся слишком поздно для него и ровно вовремя для меня.
Подруги мои разделились.
Одна, Нонна, сказала: «Тасенька, ты правильно сделала, молодец. Я бы тоже так».
Другая, Римма: «Тася, он же отец твоих детей. Двадцать три года. Как ты можешь».
Нонна – разведённая. Римма живёт с мужем, который ей тоже пять лет изменял, она знает, но прощает.
Коллеги из лицея разделились так же. Директорша, Инна Борисовна, сказала мне в коридоре: «Таисия Романовна, по-христиански надо простить». Я кивнула и пошла на урок.
А учительница географии, Наиля, зашла в учительскую, положила мне на стол шоколадку «Алёнка» и сказала: «Молодец. Держись».
Наиля сама растила одна двух дочерей. С мужем разошлась пятнадцать лет назад, когда он к ней домой привёл любовницу и сказал «Наиля, подвинься».
На выпускном моего одиннадцатого класса Севастьян не появился. Хотя я по старой памяти написала ему: «Ты можешь прийти, если хочешь. Это наш последний выпуск».
Он не пришёл. И я впервые за двадцать с лишним выпускных вечеров танцевала вальс с дочерью – с Евой, которая приехала специально.
Галина Макаровна, моя бывшая свекровь, прислала мне в июне коробку пирогов. С капустой, как всегда. Через курьера.
Внутри была записка: «Тасенька, сколько бы ни было лет, ты мне была дочь. И остаёшься. Сын сам решает, с кем ему жить. Бабка тут не судья».
Я прочитала записку, поревела минут двадцать. Потом позвонила ей. Она сказала: «Приезжай в воскресенье на пироги. С Тихоном Игоревичем. Я хочу его увидеть своими глазами».
Мы приехали. Она его увидела. Сказала мне на кухне: «Хороший мужик. Молчаливый. Мой-то молчаливый никогда не был». И засмеялась.
Мы уехали от неё к одиннадцати вечера, с тремя банками компота и двумя килограммами пирогов.
А вы как, девочки?
Пускать такого обратно или нет? Двадцать три года вместе – это что, достаточная причина, чтобы простить?
Или уже ничего не значит, когда один раз убил доверие?
Я своё решила. А вы?