Повестка пришла во вторник утром, вместе с квитанцией за воду и рекламой нового гипермаркета на окраине. Лидия Матвеевна перебирала конверты за кухонным столом, коричневый казённый отложила в сторону, допила остывший чай и только потом вскрыла его ножом для масла. На официальном бланке стояли её фамилия, адрес и требование явиться в отдел опеки и попечительства для рассмотрения заявления гражданина Колесова Николая Борисовича о порядке общения с несовершеннолетними внуками.
Она перечитала три раза. Фамилия Колесова поднялась со дна её жизни, как со дна забытого колодца. Тридцать четыре года она пыталась эту фамилию забыть. А казённая бумага клала её на кухонный стол рядом с квитанцией за воду, будто всё это равнозначные бытовые дела.
Пальцы на правой руке у Лидии не разгибались полностью в нижних суставах – сорок лет каталожных карточек, печатной машинки, потом клавиатуры. Она положила руки на стол и смотрела на них, пока не услышала, как чайник на плите снова закипел.
Дочь приехала к обеду. Марина жила в соседнем доме, через двор, обычно заходила три раза в неделю, но сегодня Лидия позвонила сама.
– Какая опека? Какие внуки? – Марина читала бумагу на ходу, не сняв куртки. – Он в своём уме?
– Видимо, да.
– Мама, это бред. Он бросил нас, когда мне было четыре. Он не платил ни копейки. Я его не помню. Тимоша и Варя его никогда не видели.
– Я знаю.
Марина говорила на выдохе, будто подгоняя слова. Плечи у неё всегда были подняты в такие моменты, как у человека, готового к удару.
– Ты не поедешь.
– Поеду.
– Зачем?
– Чтобы знать.
Марина села напротив, достала телефон, стала читать вслух про статью шестьдесят семь Семейного кодекса, про право бабушек и дедушек на общение, про то, что суд учитывает интересы ребёнка.
– Мама. Интересы ребёнка – это его вообще не видеть. Тимоша в прошлом году спрашивал, почему у всех есть дедушка, а у него нет. Я сказала, дедушки бывают разные. Он подумал и говорит: значит, мне повезло. Ему девять лет.
Лидия кивнула.
– Я всё равно поеду.
– Зачем?
– Он зачем-то подал бумагу. Я хочу знать зачем.
Марина долго молчала, потом встала и уже в дверях сказала:
– Если он попробует увидеть моих детей – я его через суд так разукрашу, что он пожалеет, что родился.
Она ушла, не попрощавшись, и Лидия ещё долго сидела с повесткой в руке. Во дворе лаяла чужая собака. На подоконнике фикус, стоявший там ещё со свадьбы, дал новый лист.
***
Приём опеки в тот день проходил не в здании администрации, а в ДК строителей. Раз в месяц районный отдел делал выездные приёмы: очередь была длинная, в кабинетах администрации не хватало мест, и они арендовали малый зал ДК под переговорные комнаты. Лидия знала это здание с молодости. В семидесятые тут крутили кино, в восьмидесятые водили детей на новогодние ёлки, в девяностые оно стояло наполовину пустое, а теперь в нём проводили семинары, кружки и приёмы. Она не была в нём лет двенадцать.
Она подошла к ДК за пятнадцать минут до назначенного времени. День был серый, тёплый, с низким небом, какое бывает в октябре перед дождём. Фасад остался прежним – те же широкие ступени, те же колонны, только афишные тумбы сбоку стали электронными.
Лидия вошла, сняла плащ, сложила его на локте. В вестибюле было пусто, пахло старым линолеумом и свежесваренным кофе из буфета. Табличка у гардероба указывала: «Отдел опеки. Малый зал. Второй этаж».
И тут к ней подошла женщина.
– Лидия Матвеевна?
Невысокая, плотная, в тёмно-синем пальто и платке. Пальцы, которыми она держала сумку, были в красных пятнах и мелких трещинах. Лидия машинально отметила это своими пальцами библиотекаря.
– Да.
– Меня зовут Нина Владимировна. Я знаю, что вы сейчас на приём. У меня к вам просьба. Десять минут до вашего времени. Не в кабинет, а вот сюда, в буфет. Ради вас же.
– Кто вы?
Нина подумала. Слегка наклонила голову набок, сложила руки в замок перед собой.
– Я учётчица на овощебазе, на Восточной. А ещё я двадцать восемь лет прожила с Николаем Борисовичем Колесовым. Он ушёл от вас ко мне в девяносто втором. Потом, в двадцатом, ушёл от меня. Сейчас вернулся. Я вот по его поводу.
Лидия не села. Она стояла, не двигаясь. Голос у Нины был спокойный, немного усталый.
– Десять минут, – повторила Нина. – И вы сами решите.
В буфете сидели две незнакомые старушки у окна, больше никого. Лидия взяла чай, Нина тоже, и они сели за стол в углу, у батареи. Батарея была чуть тёплой, пахло сладким песочным печеньем.
– Я вас не знала в лицо. Но он про вас рассказывал. Много. Особенно в первые годы. Потом реже. Потом перестал.
– Зачем вы мне это говорите?
– Чтобы вы понимали, с чем пришли.
Нина говорила медленно, с паузами, будто раскладывала товар по ящикам.
– Он подал в опеку не потому, что ему стало стыдно. И не потому, что он вас вспомнил. У него рак. Поджелудочная. Врачи говорят, до Нового года. Он узнал летом. И стал думать, как помириться с дочерью и увидеть внуков.
Лидия молчала.
– Я сначала не знала. Он сказал только в сентябре. Пришёл: «Ниночка, пусти обратно». Я и пустила. Куда я его дену. Мы прожили вдвое дольше, чем он прожил с вами. Я ему варила, стирала, в больнице сидела в девяносто пятом, когда у него была язва. Потом в две тысячи восьмом, когда сломал ногу. Потом в прошлом году, когда его первый раз прихватило с сердцем.
– Зачем вы мне это говорите, – повторила Лидия. – Мне его не жалко.
– Я знаю, что не жалко. Мне тоже не всегда. Но я подумала – вы не знаете, что он уходит. Опека вам не скажет. Опеке это неважно. А потом его не станет, и вы всю жизнь будете думать, почему вам не сказали.
Она отпила чаю. Руки лежали на столе. Красные пятна на пальцах особенно видны были на белой скатерти.
– И ещё. Марина – ваша дочь? Он хочет просить у неё прощения. Я не говорю, что она должна простить. Это её дело. Но он хочет попросить. Чтобы вы знали заранее.
– Почему вы вообще пришли?
Нина посмотрела на неё прямо. Глаза у неё были светло-серые, в мелких сетчатых тенях у внешних углов.
– Потому что я с ним прожила двадцать восемь лет и знаю, как он умеет разговаривать. Красиво. Он сейчас будет сидеть в кабинете и говорить про «внуков, которых он хотел бы увидеть на Новый год». И вы можете не понять, что за этим стоит. А я вам сказала. Что стоит.
Лидия медленно поставила чашку.
– Спасибо.
– Не благодарите. Я не ради вас. Я ради себя. Двадцать восемь лет я ему была никто официально. Пусть хоть вы будете знать, что я была.
Она встала, подняла сумку привычным жестом – жестом учётчицы, прикинувшей груз на глаз.
– Я буду в вестибюле. Когда выйдете – подойдите. Он не знает, что я здесь.
***
В кабинете номер двадцать три за столом сидела женщина лет сорока в очках – представитель отдела опеки, и Николай. Николай поднялся навстречу Лидии.
Она не узнала его сразу. Высокий когда-то, он стал меньше, съёжился в плечах. Щёки впали так, что под скулами виднелись две глубокие тени. Когда он заговорил, то слегка отвернул голову вправо, будто прикрывая ладонью левое ухо – жест, которого у него в молодости не было.
– Лида, – сказал он.
Голос тоже был не тот. Тише, суше.
– Николай Борисович, – сказала она.
Представитель опеки – на табличке значилась фамилия Гареева – предложила им сесть и кратко объяснила: сегодня предварительная беседа, её задача – понять позиции сторон. Если стороны не придут к соглашению, дело пойдёт в суд.
– Гражданин Колесов заявил право на общение с несовершеннолетними внуками Тимофеем, две тысячи семнадцатого года рождения, и Варварой, две тысячи двадцатого года рождения. Согласно статье шестьдесят семь Семейного кодекса такое право у дедушки есть. Обязанности общаться у семьи нет, но и препятствовать без оснований нельзя. Наша задача – найти разумный вариант.
– Я понимаю, – сказала Лидия.
Гареева посмотрела на Николая. Тот начал говорить. Медленно. Про то, что много лет не видел дочь, что это его вина, что он хочет хотя бы один раз увидеть внуков. Не водить на ёлку, не дарить подарки, не участвовать в воспитании. Просто увидеть. Один раз. Чтобы знать, что они есть.
Он говорил минут пять. Лидия слушала и вспоминала слова Нины: «он будет говорить красиво». Говорил он действительно красиво. Складно. Жалобно. И всё это было бы правдой, если бы она не знала того, чего он не сказал.
Когда он закончил, Гареева посмотрела на Лидию.
– Ваша позиция?
Лидия помедлила.
– Николай Борисович, – сказала она. – Вы сказали всё, кроме главного. Почему сейчас.
– Лида.
– Не «Лида». Лидия Матвеевна.
Он опустил голову.
– Хорошо. Лидия Матвеевна. Потому что у меня мало времени. Рак. Несколько месяцев. Я не хотел говорить этого здесь, при посторонних, чтобы не выглядело как давление.
– А почему не хотели?
– Потому что я не хочу, чтобы Марина меня жалела. Я хочу, чтобы она подумала.
Он поднял глаза. В них не было слёз, но что-то было – Лидия не сразу поняла что. Потом поняла: это был страх. Тот самый страх, который она помнила у него в молодости, когда он прятался от ответственности. Он и сейчас прятался. От собственной смерти – за её дочь.
Гареева что-то записывала.
– Я понимаю ваше положение, Николай Борисович, – сказала Лидия. – Но вы подали бумагу через опеку. Не позвонили, не написали, не пришли к двери. Вы подали бумагу. Значит, заранее знали, что по-человечески не получите. Значит, решили через закон.
– Я не знал, как иначе.
– Можно было узнать. У вас было время.
В кабинете стало тихо. Где-то в коридоре прошёл человек, хлопнула дверь.
– Хорошо, – сказала Лидия. – Я отвечу. Моя позиция такая. Я не против, чтобы вы один раз увидели Тимофея и Варвару. При условиях. Первое: только если согласится Марина. Решать она. Второе: только в присутствии её, меня и её мужа. В публичном месте. Один час. Один раз. И третье, самое главное – с вами приедет Нина Владимировна. Она прожила с вами двадцать восемь лет и заслужила быть рядом.
Николай поднял голову. Теперь он был по-настоящему растерян.
– Откуда вы знаете про Нину.
– Она сейчас сидит в вестибюле. Она пришла поговорить со мной до заседания. Не чтобы вас подставить. Чтобы я понимала, с кем имею дело.
Он долго молчал. Потом кивнул.
– Хорошо.
– Это должно быть в вашем заявлении. Что она присутствует. Официально.
– Хорошо, – сказал он ещё раз.
Гареева внимательно посмотрела на Лидию, потом на Николая, и что-то дописала. Когда Лидия выходила из кабинета, она краем глаза увидела: Николай сидел сгорбившись, и плечи у него слегка вздрагивали. Но она уже не была уверена, от чего.
***
В вестибюле Нина сидела на длинной скамейке у окна. Она встала, когда увидела Лидию.
– Ну?
– Он согласился. Одно из условий: вы приедете с ним на встречу с внуками, если Марина согласится.
– Я? На встречу с вашими внуками?
– С его внуками. И с вами рядом.
Нина поджала губы. Она долго молчала.
– Зачем?
– Потому что, если бы не вы, я бы попалась на его слова. И потому что вы прожили с ним больше, чем я. Если его внуки должны один раз его увидеть, они должны и вас увидеть. Чтобы знать, как на самом деле было.
– Они же дети. Они не поймут.
– Дети понимают лучше взрослых.
Нина смотрела в окно. По стеклу пошёл дождь, мелкий, косой.
– Он мне никогда не простит, – сказала она. – Что я сюда пришла.
– У него не хватит времени не простить.
Нина коротко засмеялась – сухо, без веселья.
– Это правда.
Они вышли вместе. На ступенях ДК строителей Нина остановилась, поправила платок.
– Спасибо, что выслушали.
– Спасибо, что пришли.
– А знаете, что самое смешное, – сказала вдруг Нина. – Я ведь в этот ДК сегодня первый раз в жизни зашла. Всю жизнь мимо ходила, а внутри не была никогда. Он меня сюда даже на танцы ни разу не звал.
– Меня тоже не звал. Мы поженились в восемьдесят седьмом. Он уже тогда танцев не любил.
– Значит, мы обе с ним на танцы не ходили.
Они стояли под козырьком, пока не закончился короткий дождь. Потом разошлись в разные стороны – Нина к автобусной остановке, Лидия к переходу.
***
Марина выслушала, не перебивая.
– И что? – спросила она, когда Лидия закончила.
– Решать тебе.
– Мне?
– Тебе. Твои дети. Я его видеть не обязана. Ты тоже. Но если ты решишь, что один час сейчас – это меньше, чем потом всю жизнь думать, могла или нет, – тогда так.
Марина долго молчала. Потом, неожиданно, спросила:
– А эта Нина Владимировна – она какая?
– Уставшая. Прямая. Как мы.
– Как мы.
Марина кивнула сама себе.
– Я подумаю. Дня три. И поговорю с Сергеем.
– Хорошо.
Они пили чай за кухонным столом. Пальцы Лидии лежали на скатерти – указательный и средний слегка согнутые, как всегда. Марина вдруг накрыла её руку своей.
– Мам. Ты правильно сделала, что поехала.
– Не знаю ещё, правильно ли.
– Правильно. Теперь у нас есть выбор. А у него нет.
Через три дня Марина сказала: хорошо, один час, в парке у озера, в субботу днём, при мне и Сергее. И с его женщиной. «С Ниной Владимировной», – поправила Лидия. «С Ниной Владимировной», – согласилась Марина.
Встреча состоялась в конце октября. Тимоша посмотрел на Николая внимательно, без страха и без интереса, как смотрел бы на любого чужого взрослого. Варя сидела у Марины на коленях, дёргала маму за рукав и шептала что-то про уток на пруду. Николай просидел час, почти не говорил, смотрел больше на детей, чем разговаривал с ними. Нина Владимировна сидела рядом, в том же тёмно-синем пальто, с теми же красными пальцами, сложенными в замок на коленях.
Перед уходом Николай сказал детям:
– Спасибо, что пришли.
Дети не ответили – не потому, что не хотели, а потому, что не знали что. Марина сказала за них:
– До свидания.
На выходе из парка Нина подошла к Лидии.
– Через месяц, наверное. Или меньше.
– Я так и думала.
– Я позвоню вам, когда.
– Позвоните.
Она позвонила в середине декабря. Лидия была на работе, в библиотеке, сортировала новые поступления. Пальцы, согнутые в нижних суставах, механически перекладывали книги, пока Нина говорила. Похорон не будет, только кремация, он сам просил: «чтобы никого не беспокоить».
– Мы никого не побеспокоим. Мы приедем.
Они приехали вдвоём с Мариной. Стояли в небольшом зале крематория, с Ниной и с двумя какими-то соседками Нины, и это было всё. Николай лежал в простом гробу, без цветов, с лицом ещё более впалым, чем при последней встрече.
Марина ничего не сказала. Нина молчала. Лидия тоже молчала. Она смотрела на его сложенные на груди руки и думала о том, что вот эти руки когда-то держали её дочь за воротник курточки, когда они гуляли в парке. А больше ей ничего в голову не приходило – ни обид, ни благодарности, ни гнева. Ничего.
Когда вышли, Нина сказала:
– Странно. Я думала, что буду плакать.
– А я думала, что не буду, – сказала Лидия.
Они посмотрели друг на друга, и обе не плакали.
Повестка из опеки так и лежала в верхнем ящике кухонного стола. Лидия не выбросила её – что-то удержало. В январе, разбирая стол, она нашла её между счетами и рекламой и долго держала в руках. На бланке стояли её фамилия, адрес и фамилия Колесова Николая Борисовича, которого больше не было.
Она положила бумагу в картонную коробку с документами, которую держала на верхней полке. Туда, где лежали Маринин аттестат, две трудовые книжки, старые фотографии, свидетельство о расторжении брака от девяносто третьего года.
Чайник на плите закипел.
Лидия допила чай. В соседнем доме, через двор, у Марины загорелся свет на кухне – значит, все уже проснулись, Тимоша собирается в школу, Варя тянется за кашей. Жизнь шла своим ходом.
На окне буфета, который она собиралась покрасить весной, отражалось её лицо – с вертикальной складкой между бровями и с прядями у висков на тон светлее остальных волос.
Она подумала про Нину Владимировну. Надо было позвонить. Встретиться как-нибудь. Может быть, в том же ДК строителей, куда обе так и не ходили на танцы. Там, кажется, по субботам стали устраивать вечера «для тех, кому за пятьдесят». Лидия слышала об этом от одной из библиотечных читательниц.
Она сняла чайник. Поставила кружку. Пальцы, не разгибавшиеся в нижних суставах, легли на стол удобно, привычно, как всегда.
За окном моросил январский дождь.