Жандарм защищает простого пролетария от жадного капиталиста — звучит как
нелепая выдумка. Но для московских ткачей этот невероятный союз стал реальностью, о которой сегодня почти никто не помнит.
Запах хлорки и мокрого ситца в красильне стоял такой, что первые недели я не мог есть. Потом привык. Через пятнадцать лет привык так, что уже не чувствовал, а только замечал, когда ветер с Москвы-реки приносил чужой, чистый воздух.
Поймёте меня, наверное, если расскажу, как мы, ткачи Трёхгорки, поверили в полицейского. Звучит глупо. А тогда не казалось. Было это зимой 1901-го. В казарме у нас только и говорили, что про нового человека из охранки, какого-то Сергея Васильевича, который будто бы за рабочих стоит. Смеялись поначалу. Жандарм за рабочего, как волк за овцу. Но Гришка-шлихтовщик из соседней смены божился, что сам был на собрании в Историческом музее, и там этот Зубатов устроил лекцию про рабочий вопрос. Профессор читал. Настоящий, университетский. Я не верил. Но пошёл.
Музей стоял на Красной площади, мы туда ввечеру через боковую дверь заходили, сняв картузы. Зал низкий, со сводами. Народу человек двести. Профессор говорил про Англию, про тамошние союзы и стачки, про то, что хозяин и работник не враги, если есть закон. Я половину не понял, а вторую половину запомнил.
Потом вышел сам Зубатов. Невысокий, сутулый, в штатском пиджаке, с рыжеватой бородкой и в очках. Смотрел как-то вкось, будто стеснялся. Говорил тихо. Что государь-император, мол, отец народу, а между отцом и детьми не должно стоять капиталиста-мироеда. Что надо учиться, организовываться, вести дело законно. И тогда власть рабочего человека защитит.
Я стоял у колонны и думал: либо он дурак, либо самый умный человек, которого я видел.
Весной я записался в его общество. Называлось оно длинно, казённо: «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». Платили по гривеннику в месяц. Собирались в трактире у Пресненской заставы, разбирали обиды, писали бумаги. Мастер наш, Силантий Петрович, сначала пугал, что всех выгонит. А потом замолчал. Потом стал приветливее здороваться.
Оно ведь как вышло. Осенью на нашей красильне срезали расценок с пятиалтынного до гривенника за кусок. Ребята зашумели. По-старому шум этот кончился бы стачкой, стачка казаками, казаки волчьим билетом и этапом в деревню. А мы пошли в общество. Там сели, написали ходатайство. Бумагу передали через Сергея Васильевича – прямо обер-полицмейстеру.
Обер-полицмейстером в Москве тогда был генерал-майор Трепов. Дмитрий Фёдорович. Высокий, с усами железными, на коне ездил, как на параде. До того мы его видали разве что издали, на полицейских смотрах. А тут вдруг наш заступник.
Через неделю хозяин собрал старшин. Сказал сквозь зубы: «Ладно, пятиалтынный пусть будет». И добавил, глядя в пол: «Не знаю, куда мы катимся, братцы, но катимся скоро». Мы вышли от него, как с венчания. Гришка прослезился. А я, признаюсь, впервые за всю жизнь на фабрике почувствовал не страх и не злобу, а что-то вроде достоинства. Будто я не крепостной при машине, а человек, у которого есть слово.
Главное было впереди. В феврале 1902-го, на сороковую с лишним годовщину манифеста об освобождении, нас позвали в Кремль. Зубатов сказал: идём всем миром, возложим венок Александру Освободителю, покажем, что рабочий люд предан престолу, а не крамольникам.
Утром 19 февраля я надел чистую рубаху, сапоги с ваксой, картуз. Мы сходились от всех застав – от Пресни, от Рогожской, от Спасской. К памятнику вышло, потом говорили, пятьдесят тысяч человек. Я такого сроду не видывал. Вся площадь тёмная от шапок, и морозный пар над головами, как над стадом. Венок несли четверо. Лента – «От московских рабочих». Играл оркестр «Боже, царя храни». Пели. И я пел, хотя голоса у меня сроду не было.
Сбоку, у Чудова монастыря, стоял великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, сухой и прямой, как аршин. А чуть впереди Трепов, в шинели с красным подбоем. И рядом с ним, незаметный, в сереньком пальто, Зубатов.
В ту минуту я подумал: вот она, новая Россия. Где государь, генерал и ткач стоят на одной площади и думают об одном.
Дурак я был.
Потому что через год всё посыпалось. Летом 1903-го в Одессе наши же, зубатовские, люди раскачали такую стачку, что весь юг встал. Порт, заводы, мастерские. Хозяева взвыли, полетели жалобы в Петербург. Говорят, министр Плеве вызвал Сергея Васильевича и в один день отправил его в отставку. Без пенсии, без благодарности. Просто выставил из кабинета. Говорили, он плакал. Не знаю. Но в Москве его больше не видели.
Трепов ещё покомандовал у нас, а потом перевели в Петербург, и в январе Пятого года, уже там, он командовал войсками в день, который после назвали Кровавым воскресеньем. Вот тебе и заступник.
Общество наше закрыли тихо, без шума. Расценки снова резали. Мастер опять перестал здороваться. Гришка-шлихтовщик в Пятом году вышел на Пресне с красным флагом и сгинул у Горбатого моста, под солдатскими залпами. А я уцелел. Ушёл с Трёхгорки в двенадцатом, устроился на железной дороге. Женился поздно, на вдове путевого обходчика.
В семнадцатом году, уже при Временном, в газете прочёл я маленькую заметку. В марте месяце, сразу после отречения, в Замоскворечье, на даче у дочери, застрелился отставной чиновник Департамента полиции Сергей Васильевич Зубатов. Пятидесяти двух лет. Оставил записку: служил, мол, одному государю, а другого не будет.
Я сидел с газетой на коленях и никак не мог понять, что во мне шевелится. Не жалость, нет. И не злорадство. А вот тот февральский мороз. И пар над площадью. И его тихий голос в музейной зале: «Власть рабочего человека защитит».
С тех пор, когда слышу, что кто-то сверху обещает рабочему человеку заступу, я сперва радуюсь. А потом вспоминаю рыжую бородку и очки, и радость кончается.
Империя пожалела копеек для своих рабочих — и в итоге потеряла вообще всё.
Как вы считаете, мог ли этот жандарм предотвратить 1917 год, если бы власть не испугалась его реформ? Делитесь мнением в комментариях!
Историческая справка
- Сергей Васильевич Зубатов (1864–1917) возглавлял Московское охранное отделение в 1896–1902 годах, затем руководил Особым отделом Департамента полиции.
- Суть политики: В 1901–1903 годах он создал систему легальных рабочих организаций, подконтрольных полиции (в историографии — «зубатовщина» или «полицейский социализм»). Главная идея состояла в том, чтобы перехватить у революционеров инициативу в рабочем движении и направить недовольство в русло лояльного экономического протеста.
- Поддержка сверху: Главной опорой Зубатова в Москве был обер-полицмейстер генерал-майор Дмитрий Фёдорович Трепов. Он действительно оказывал давление на фабрикантов в пользу зубатовских союзов.
- Манифестация: 19 февраля 1902 года в Московском Кремле состоялась беспрецедентная манифестация рабочих у памятника Александру II в 40-ю годовщину Манифеста об освобождении крестьян. В ней приняли участие от 30 до 50 тысяч человек.
- Крах системы: Летом 1903 года подконтрольная Зубатову организация в Одессе оказалась втянута во всеобщую стачку. В результате в августе 1903 года министр внутренних дел В. К. Плеве уволил Зубатова.
- Финал: 2 (15) марта 1917 года, узнав об отречении Николая II, Зубатов покончил с собой в Москве.
Примечание: Рассказчик и его круг вымышлены. Факты о реальных событиях и лицах проверены по работам Ю. И. Кирьянова, Д. Шлепентоха, мемуарам самого Зубатова («Былое», 1917, №4) и материалам БРЭ.