Чайник давно остыл, а Надежда всё держала кружку в ладонях. Сорок дней. Сегодня сорок дней, как Григория нет.
На подоконнике – заваренный в сороковой раз букет сухих ромашек, которые он в прошлом сентябре принёс с дачи. Хотела выкинуть – рука не поднялась.
В музее её отпустили на девять дней. Больше не могла: реставрировала приходскую книгу восемнадцатого века, заказ из областного архива, сроки горели. Сегодня с утра сидела над переплётом, скоблила и клеила. Подушечки пальцев к вечеру пахли клейстером и бумажной пылью.
И тут звонок в дверь. Короткий, требовательный, не Надеждин.
На пороге стояла женщина, которую Надежда видела один раз в жизни, на похоронах, у задней стены, в чёрном платке. Тогда ей кто-то шепнул: «Первая. Лариса. Приехала из областной».
Сейчас Лариса была без платка. Квадратный подбородок с ямочкой посередине выдавался вперёд, голова чуть вздёрнута, словно она заранее готова к возражениям. Под мышкой – синяя папка на резинке.
– Можно? – спросила Лариса. Голос был резкий, к такому привыкаешь на товарной базе, не в квартире.
Надежда посторонилась.
Лариса прошла в гостиную, не снимая полусапожек. На кухню, мимо стола, к окну. Обошла комнату глазами, будто оценивала. Папку положила на сервант.
– Надежда Петровна, я буду коротко. У меня поезд в шесть.
– Хотите чаю?
– Нет. – Лариса щёлкнула резинкой папки. – В январе, после того как «Каравай» закрыли, я пошла по своим делам. Двадцать восемь лет на складе. Двадцать восемь. Выходного пособия два оклада, и всё. Я к нотариусу пошла, в Валдае у нас один, к Зинаиде Сергеевне. У неё ещё с девяностых моя доверенность хранилась, мало ли что. Ну и заодно, думаю, узнаю, есть ли что на Гришу. Он же болел, я знала.
– Болел, – повторила Надежда.
– И оказалось, есть. Завещание. Девяносто первого года. Мой муж тогда оставил всё имущество мне. Всё, Надежда Петровна. Квартиру, дачу, сбережения.
Надежда поставила кружку. Клейкие подушечки пальцев прилипли к фаянсу, пришлось разжимать.
– Гриша умер в январе. Вы были его женой последние пятнадцать лет, я это знаю. Мы не виделись тридцать лет с ним, даже не созванивались. Но бумага есть бумага.
Лариса достала из папки копию. Лист пожелтевший по краям, печать бледная. Почерк Григория Надежда узнала сразу, по тому, как он писал «щ» с загнутым крючком.
– Это недействительно, – сказала Надежда. И сама удивилась своему голосу: тихий, ровный. – Мы в браке купили квартиру. В две тысячи пятнадцатом.
– Оформлена на Гришу. Я проверяла. Так что по завещанию – мне.
– Но оплачивали мы с ним вместе.
– Это ваши с ним внутренние дела. Юридически квартира его, а его имущество – моё. Я вам три месяца даю съехать. По-человечески, Надежда Петровна, больше не могу. У меня самой с февраля ни работы, ни пенсии ещё два года.
Надежда смотрела на ямочку в Ларисином подбородке и не чувствовала ничего. Сорок дней. Сорок первый день.
– Я не съеду, – услышала она свой голос.
– Через суд съедете. Я всё равно подам. Просто по-хорошему дешевле.
Лариса защёлкнула папку. Копию оставила на серванте, будто визитную карточку.
– Подумайте до марта, – сказала она от двери. – И вот ещё. Книги. Гриша любил книги. Тома у вас в кабинете – это тоже его имущество. Пушкин, Тютчев, собрания. Я приеду, заберу.
Дверь закрылась мягко, по пружинке.
***
Надежда стояла посреди гостиной и смотрела на лист на серванте. На сухой букет. На кружку с холодным чаем. На дверь в кабинет, где на верхней полке стоял Пушкин в зелёном переплёте. Гриша привёз его когда-то из Ленинграда, с Литейного. Том третий он брал чаще других. Поглаживал корешок большим пальцем.
Руки у Григория были широкие, ладонь квадратная. Когда он держал книгу, казалось, она у него тонет в пальцах.
Надежда дошла до кабинета. Достала третий том. Внутри, между страницами с «Онегиным», лежала фотография, выцветшая по краям. Девочка лет пяти в панаме, мужчина присел на корточки рядом, оба щурятся от солнца. За ними – пологий берег и кромка моря.
Она видела эту фотографию раньше. Много раз. Гриша никогда не говорил, кто на ней.
Надежда положила том на стол и села.
Час спустя она набрала номер племянницы, единственной в Твери. Племянница не ответила. Надежда посмотрела на часы – почти семь. В области рабочий день уже кончился. Набрала ещё раз, потом отложила телефон.
Больше звонить было некому. Родня её – это мама, которой нет семь лет, и отец, которого нет двенадцать. Всё остальное носил в себе Гриша. А Гриши нет сорок дней.
И тут снова звонок в дверь.
На пороге стояла молодая женщина лет сорока. Русые волосы, собранные в низкий хвост. Тёмно-серое пальто, в руке портфель. Глаза посажены чуть шире, чем обычно у людей. Надежда вздрогнула: такие же глаза она видела каждое утро пятнадцать лет.
– Надежда Петровна? – тихо сказала женщина. – Меня зовут Юлия. Юлия Григорьевна. Я дочь Григория Николаевича.
***
Юлия сидела у кухонного стола, пила чай и рассказывала. Говорила ровно, по-адвокатски, не перескакивая.
Про «Валдайские новости». Случайно наткнулась в декабре, когда искала по другому поводу. Некролог за январь. Григорий Николаевич Озеров, десятое января, отпевание, адрес.
Про мать. Ольга Петровна Вяземская, учительница русского и литературы. Умерла в двадцать втором. От неё Юлия знала про отца.
– Он платил ей алименты до моих восемнадцати. Дважды приезжал. Один раз в восемьдесят девятом, в Ялту. Мне было пять. Второй – когда мне было двенадцать, на мой день рождения. Потом не приезжал. Я его не осуждаю. Мама не хотела, чтобы я его искала.
– Он никогда о вас не говорил, – сказала Надежда. И тут же поправилась: – Точнее, не говорил прямо. Но я знала, что до Ларисы и до меня у него кто-то был. Между.
– Я после маминой смерти не стала искать. Подумала: зачем ему. Ему уже за шестьдесят, у него семья. А в декабре увидела некролог. Приехать на похороны не успела – прочитала слишком поздно. Уже после.
Юлия поставила кружку. Надежда смотрела на её руки: тонкие, белые, с аккуратными ногтями. Не реставраторские. Юристские.
– Я работаю юристом. В Твери. По семейным и наследственным. Я понимаю, насколько это звучит сейчас... уместно. Но я не за наследством. Я просто не хотела, чтобы вы узнали обо мне случайно. Через суд, через бумагу. Я подумала: приеду, представлюсь. Если скажете «уходите», уйду.
Надежда посмотрела на фотографию, которую всё ещё держала в руке. Положила её перед Юлией.
– Это у вас в руках лопатка?
Юлия посмотрела. Долго. Палец прижала к переносице, жест повторяющийся, как тик.
– Ведро. Оранжевое. Я его помню.
– Ялта, восемьдесят девятый?
– Да.
Надежда встала, поставила чайник. Руки делали привычное сами: спички, газ, вода. А голова говорила: вот. Вот почему он иногда брал третий том и сидел с ним вечерами. Просто посмотреть.
– Юлия, – сказала она, не оборачиваясь. – Час назад ко мне приходила Лариса. Бывшая жена Григория. Она привезла завещание девяносто первого года. На её имя. И сказала, чтобы я съехала до марта.
– Я видела в машине синее пальто. У подъезда. Это была она?
– Да.
Юлия молчала долго.
– Надежда Петровна. Можно я посмотрю документ?
Надежда принесла копию с серванта. Юлия разложила лист на кухонном столе, аккуратно, двумя руками, как музейный экспонат. Достала из портфеля очки в чёрной оправе, блокнот.
Читала долго. Два раза. Три раза.
– Зинаида Сергеевна из Валдайской нотариальной палаты, – сказала она. – Я её знаю заочно. Документ с виду в порядке.
– И что это значит?
– Это значит, что завещание, скорее всего, действительно. Григорий Николаевич действительно оставил всё имущество Ларисе Михайловне. Но.
Она подняла палец.
– Но у нас есть несколько обстоятельств. Первое: супружеская доля. По закону половина имущества, нажитого в вашем с отцом браке, – автоматически ваша, независимо от завещания. Вторая половина его, и вот ею он распоряжается. Квартира куплена в пятнадцатом? Вы не помните точно, на чьи деньги?
– На общие. Он продал старую свою, я добавила с работы. У меня сбережения были, родители оставили.
– Значит, половина квартиры ваша по умолчанию. Лариса Михайловна не имеет к ней отношения. Она может претендовать только на половину отцовскую. И то не единолично: я, как родная дочь, тоже наследница первой очереди. Завещание отменяет меня, но если будет доказано, что я нетрудоспособный иждивенец... впрочем, я не иждивенец, я юрист, у меня доход. Так что по завещанию всё идёт к ней. Но только половина.
Надежда опустилась на табурет.
– То есть мне не нужно съезжать?
– Ни в коем случае. Вы собственник половины. Право пользования сохраняется. Лариса Михайловна может потребовать выдела своей доли либо деньгами, либо в натуре. В натуре не получится: маленькая квартира. Скорее всего, компенсация.
Юлия сложила очки.
– Надежда Петровна. Я бы хотела забрать копию документа. Поработать с ней дома. Свяжусь с нотариусом, запрошу сведения об оригинале в архиве, проверю соответствие. Потом вам всё разложу по пунктам. Это займёт дня три, может неделю. Если вы не против.
Надежда смотрела на неё и думала: на щеке, у уголка губ, та же чуть выпуклая точка, что была у Гриши. Родинка. Маленькая, будто нарисованная тонким пером.
– Вы очень похожи на него.
Юлия на секунду опустила глаза.
– Мама всегда говорила. И ругалась за это.
– А что будет с дачей?
– Расскажите про дачу.
– Мы её купили в восемнадцатом. Пять соток за Молвотицами. Ездили туда в сезон.
– Тоже совместно нажитая. Половина ваша, половина её. Дача делится проще. Можно оставить за одной из сторон с компенсацией второй.
Юлия начала складывать бумаги.
– Ещё одно. Про книги, если вам сказали, что их тоже можно забрать. Это не совсем так. Любая вещь, подаренная одному супругу лично, – личное имущество. Если Григорий Николаевич дарил вам книгу, он писал посвящение?
Надежда подумала. Пошла в кабинет. Принесла потрёпанного Тютчева, с первой страницы знакомый почерк: «Наде. На пять лет нашего. Гриша. Июнь шестнадцатого».
– Значит, Тютчев ваш, – сказала Юлия. – Как и любая книга с посвящением. Пушкина проверьте. Если на нём нет дарственной, на него может претендовать и Лариса Михайловна. Если есть, он ваш.
Надежда достала третий том. Перелистнула до форзаца. На титуле, в углу, пометка карандашом: «Над. От Г. Январь двенадцатого». Первый их совместный Новый год.
– Мой, – сказала она.
Юлия сложила портфель в руку. Встала.
– Я у вас остановлюсь в гостинице «Валдай» на три ночи. Телефон оставлю. Завтра съезжу к нотариусу, формально представиться как наследница. Вы тоже можете подать заявление о принятии наследства в пределах супружеской доли. Это делается до десятого июля. Полугодие со дня смерти.
– Юлия. – Надежда тоже встала. – Почему вы это делаете?
Юлия задумалась. Снова прижала палец к переносице.
– Я не знаю точно. Но я, наверное, с детства представляла себе отца как человека, у которого где-то есть другая жизнь. Другая семья. Я не злилась. Просто хотелось знать, хороший он человек или нет. Из того, что я сейчас вижу: квартира в порядке, книги стоят, букет на окне высох на подоконнике, а не в мусоре. Значит, хороший. Я бы не хотела, чтобы его жену выгнала женщина, которая тридцать лет не звонила.
Надежда кивнула.
В прихожей Юлия задержалась.
– Я у него в телефоне была записана?
– Я не смотрела. Прошло сорок дней, я ещё не открывала его телефон.
– Если не трудно, посмотрите.
Она вышла.
***
Телефон Григория лежал в верхнем ящике стола. Надежда зарядила его утром, батарея была давно пустая. Ввела пароль: дата их свадьбы.
Контакты. На букву «Ю» – три записи. «Юля М.», «Юрист по даче», «Юлия».
Просто «Юлия». Без фамилии.
Надежда подумала и набрала номер, сохранённый в этом контакте. Телефон в портфеле Юлии, которая ушла десять минут назад, зазвонил тут же, рядом, на лестничной клетке. Юлия ещё не уехала, стояла у лифта.
– Это вы, – сказала она в трубку.
– Да.
Пауза.
– Он мне ни разу не звонил. Мама говорила, они договорились не вмешиваться.
– А у мамы номер был?
– Был. Он всегда отвечал, если вдруг что.
Юлия вернулась в квартиру. Села обратно на табурет. Надежда достала из серванта ту же фотографию.
– Он держал её в Пушкине.
– Я видела. Когда вы том положили на стол, из него немного выступил уголок.
Надежда улыбнулась, впервые за сорок дней. Улыбка вышла короткая, сухая, но была.
– Останетесь поужинать?
– Если не помешаю.
***
Лариса приехала через восемь дней. В конце февраля, в субботу. Снова в синем пальто. Надежда открыла, не удивилась.
– Вы думали? – Лариса зашла уверенно, прошла на кухню. – Март через три дня.
– Я думала, – сказала Надежда.
На кухне сидела Юлия. Папка, теперь её, серая, деловая, лежала перед ней. Ноутбук открыт.
– Вы кто? – спросила Лариса.
– Юлия Григорьевна Озерова. – Юлия встала, протянула визитку. – Дочь Григория Николаевича. Юрист. Здравствуйте, Лариса Михайловна.
Лариса взяла визитку. Читала её дольше, чем нужно было, чтобы прочитать.
– У Гриши не было дочери.
– У Григория Николаевича есть дочь, – поправила Юлия. – Подтверждено свидетельством о рождении, графа «отец». Могу показать копию. Алименты выплачивались двенадцать лет, до ноября две тысячи второго, перечислениями через сберкассу. Квитанции у мамы сохранились, сканы при мне.
Она подвинула ноутбук. Лариса не смотрела.
– Ладно. Что вы хотите сказать?
– Пройдёмте к столу. У меня пять пунктов. По завещанию, которое вы забрали у Зинаиды Сергеевны.
– Оно действительно.
– Оно действительно. Я это признаю.
Лариса села. Подбородок опустился, ямочка исчезла в складке.
– Пункт первый. Супружеская доля Надежды Петровны. Пятнадцать лет брака, квартира и дача приобретены в этот период, на общие средства. По статье тридцать девятой Семейного кодекса половина имущества её, автоматически, без оспаривания завещания.
– Я приносила справку, квартира на Грише.
– Формальная регистрация значения не имеет. Значение имеет момент и источник приобретения. Квартира – две тысячи пятнадцатый, брак – две тысячи одиннадцатый. Делится пополам.
– Хорошо. Ладно. Вторая половина моя.
– Вторая половина – по завещанию Григория Николаевича. Вы наследница по завещанию, я по закону, первой очереди. Завещание отсекает меня в вашу пользу, кроме случаев обязательной доли. Я под неё не подхожу: мне сорок один, трудоспособна, доход есть. Поэтому вторая половина ваша.
Лариса чуть подняла голову.
– Пункт третий. У Надежды Петровны есть расходы на погребение. По статье тысяча сто семьдесят четыре ГК они возмещаются из наследственной массы до её раздела. Чеки собраны, сумма – сто сорок тысяч. Из вашей половины вычитается семьдесят, потому что половину Надежда Петровна компенсировала из своего.
– Откуда сумма?
– Из чеков. – Юлия повернула ноутбук. – Вот. Гроб, катафалк, поминальная трапеза, могила, памятник. Я проверяла, суммы средние для региона.
Лариса посмотрела.
– Пункт четвёртый. Дача. Совместно нажитая, половина Надежды. Вторая половина ваша. Участок пять соток, дом деревянный сорок квадратов. Рыночная оценка около семисот тысяч. Ваша доля – триста пятьдесят. Физически разделить не получится, одна комната. Варианты: денежная компенсация или продажа и раздел.
– Книги.
– Пункт пятый. Книги. В кабинете около четырёхсот томов. Из них с дарственными надписями Надежде Петровне – сто двенадцать. Они исключены из наследственной массы как личный подарок. Остальные двести восемьдесят восемь – в наследстве. Половина идёт вам: это сто сорок четыре тома. Хотите в натуре или хотите компенсацию? Стоимость средняя, книги не библиофильские.
Лариса молчала долго.
– Я не думала, что Гриша книги дарил, – сказала она наконец.
– Он, – сказала Надежда, – и мне поначалу не дарил. Первую подписал на пятом году.
Юлия закрыла ноутбук.
– Лариса Михайловна. Конкретно: вы хотите подавать в суд или мы оформим соглашение у нотариуса? В соглашении – раздел по цифрам, как я описала. В суде – дольше, с госпошлиной, с экспертизой, но принципиально итог будет тот же. У меня он просчитан.
Лариса встала. Подошла к окну. Смотрела на заваленный снегом двор.
– Из «Каравая» меня сократили, – сказала она. – Двадцать восемь лет. Я думала, квартира. Думала, продам, куплю себе поменьше. У дочери моей, в Твери.
– У вас дочь в Твери? – тихо спросила Надежда.
– Есть. От второго. Двое внуков. Они давно зовут.
Юлия спокойно раскрыла папку.
– Денежную компенсацию вашей доли я могу помочь оформить через продажу дачи. Дача уходит – половина вам сразу, половина Надежде. По квартире Надежда Петровна выплачивает вам стоимость половины отцовской доли рассрочкой. Я посчитала: семьсот пятьдесят тысяч, по двадцать пять в месяц на два с половиной года. Это реально? – обратилась она к Надежде.
Надежда кивнула. Реставратор в музее получала немного, но у неё были сбережения, та самая подушка от родителей.
– Реально.
Лариса всё ещё стояла у окна. Плечи в синем пальто казались меньше, чем полчаса назад.
– Подпишу, – сказала она. – Гриша правильно написал завещание. Тогда. В девяносто первом. Мы уже знали, что разведёмся, но ещё жалели друг друга. Он перед этим болел, отлежал в третьей больнице. После выписки пошёл к нотариусу. «Чтобы не было вопросов». Я тогда не придала значения. Потом развелись, забыли. Я думала, отменил. А он не отменил.
– Он не вспомнил, – сказала Надежда.
– Он многое не вспоминал, – сказала Лариса. – Вот и дочь не вспомнил сказать. Ни мне тогда, ни вам после.
– Он держал её фотографию в томе, – сказала Надежда. – В третьем.
Лариса повернулась к ней. Подбородок снова выступил вперёд.
– В каком томе?
– Пушкин. «Онегин». Он чаще других брал.
Лариса посмотрела на Юлию. На её глаза, расставленные чуть шире, чем у других. На родинку у губы.
– Хорошо, – сказала она. – Хорошо. Оформим.
***
Нотариус назначила подписание на следующую среду. Лариса уехала вечерним автобусом, не поездом, как собиралась, а дешёвым через Старую Руссу. Надежда проводила её до остановки. Отказаться не смогла.
На остановке Лариса долго молчала. Потом сказала:
– У меня младшая, Оля, ей сейчас тридцать пять. Трое детей. Средний больной, пятый год. Все деньги туда уходят. Вот почему я на квартиру так. Не для себя, не подумайте. Для них.
– Я не думала.
– Вы его, в общем, берегли.
– Мы его берегли обе. Вы тогда, я потом.
Лариса не ответила. Села в автобус, в самые передние двери, даже не обернулась. Водитель захлопнул створку, автобус дёрнулся и повёз её в область.
Надежда шла назад по улице. Снег скрипел. Дома, на кухне, Юлия разогревала рассольник. Надежда сняла пальто, повесила в прихожей. Из комнаты шёл тёплый запах лаврового листа и солёных огурцов.
Она села за стол. Юлия поставила тарелку.
– Юлия, – сказала Надежда. – Вы останетесь до среды?
– Останусь.
– А после?
– Поеду в Тверь. Но приеду ещё. Если позовёте.
Надежда смотрела в тарелку. На подоконнике стоял тот же сухой букет. Пушкин, третий том, лежал на краю стола. Открытая страница – «Евгений Онегин». Между страниц виднелся уголок фотографии. Девочка в панаме, оранжевое ведро, мужчина присевший рядом.
Сорок восьмой день без Гриши заканчивался. И впервые за эти сорок восемь дней Надежда ела не одна. Чайник гудел на плите, свежий, ещё не остывший.
Через сорок лет в этой кухне Гриши уже не будет. А человек, у которого родинка у губы похожа на его и глаза поставлены чуть шире, чем обычно, – будет. Если позвать.
Надежда подняла взгляд на Юлию.
– Позову.
Юлия кивнула. Прижала указательный палец к переносице, будто соглашалась сама с собой.
За окном началась метель.