Инспектор должна была прийти в десять. К девяти Антонина Степановна успела протереть стол три раза.
Бумаги лежали в конверте – тонкие, с треугольной печатью. Семь листов, как велела Лариса по телефону. На Игната справка, на квартиру выписка, из поликлиники эпикриз, согласие на обработку – всё собрала. Полгода она готовилась к этому визиту, с лета, с того дня, как привезла его из Екатеринбурга.
За стеной скрипнула койка. Антонина подняла голову, послушала. Тишина. Значит, ещё спит.
После инсульта он вставал поздно. Лежал сначала на спине, смотрел в потолок, потом звал её кивком головы, и она вела его в ванную. За полгода она выучила этот ритуал наизусть, как когда-то выучила таблицу умножения в первом классе.
Она встала, прошла на кухню, поставила чайник. Колени ныли от сидения. За окном, во дворе, дворник Саид работал короткими гребками – от себя, от себя, как в лодке. Антонина знала его утренний такт. Сорок лет за столом в совхозной бухгалтерии научили её спину держаться прямо, даже когда держать было нечего.
Чайник щёлкнул. Она налила полкружки кипятка, добавила ложку мёда – больше не позволяла себе, зубы у неё давно были не свои. Сидела за столом, ждала, смотрела на конверт.
Всё равно не помещалось в голове – что придёт чужая женщина, сядет напротив, будет задавать вопросы. О Игнате. О доходах. О квартире. О том, сколько раз в день он ест и кто ему варит.
Варит она. Всегда она. С того дня, как Сергей, её единственный сын, привёз ей четырёхлетнего Игната – мать Игната тогда уже полгода лежала в онкологии, молчала, смотрела в потолок. Сын говорил: «Мам, неделю, самое большее две, и заберу». А заберу не случилось – мать Игната умерла в мае, а Сергей сорвался в Сибирь на заработки, потом в Норильск, потом ещё дальше, и возвращался раз в год, потом раз в два года, а потом в девяносто девятом его привезли в цинке. Что-то на рудниках. Подробности до Вышнего Волочка не дошли.
Игнат вырос у неё. Она его сохранила. Она его и потеряла.
В девяносто пятом он встретил девочку. Варю, с биофака. Тёмная, с длинным носом, в свитере грубой вязки. Антонина её невзлюбила с первого раза – и даже сейчас, столько лет спустя, не могла сказать за что именно. За то, как смотрела прямо. За то, как смеялась без повода. Может, за то, что Игнат, глядя на неё, становился другим, становился не её.
Антонина не так чтобы вмешивалась. Просто сделала несколько вещей. Сказала Игнату, что видела Варю с другим парнем у общежития. Показала ему фотокарточку – размытую, чужую, в которой с трудом узнавалось лицо. Игнат уехал в ту же ночь. Сначала к товарищу в Тверь, потом в Екатеринбург. Что было дальше, она узнавала только обрывками. Женился. Лена. Работал на заводе. Приезжал раз в два года, на три дня, говорил про квартиру и про завод, и ни разу ни о чём больше.
И теперь он лежал за стеной, молчал левой щекой, потому что правая не двигалась, и она сидела с бумагами, ждала инспектора, чтобы оформить на него патронажную службу.
Звонок в дверь прозвучал ровно в десять.
***
Лариса оказалась молодой, лет тридцати, в пальто не по росту и круглых очках в металлической оправе. След от дужек розовел у неё на переносице – видно было, что носит всё время, только дома снимает.
– Антонина Степановна? Соцзащита, Белоконь Лариса Михайловна. – Она протянула удостоверение, Антонина даже не взглянула, кивнула, впустила.
На кухне, у окна, Лариса сняла очки, протёрла, снова надела. Положила перед собой папку на молнии.
– Сразу скажу: визит у нас технический. Личное дело Гринько Игната Сергеевича у нас заведено ещё в августе. Я сегодня сверяю последние подписи и оставляю вам экземпляр. Потом подъедет патронажная сестра, познакомится, обговорит график.
Антонина кивнула. Она слышала слова, но не все складывались во что-то понятное. Она подвинула к Ларисе свой конверт.
– Вот, собрала. Как вы просили.
Лариса раскрыла папку. Перелистнула. Перелистнула ещё.
– Хорошо. – Она положила на стол лист с голубой рамкой. – Это согласие опекающего. Вам нужно подписать – вот здесь, – она провела ногтем по строчке, – и вот здесь.
Антонина наклонилась к бумаге. Достала из кармана халата футляр с очками, поставила их на нос. Строчка была длинная, с мелкими буквами. Внизу – две графы для подписей. Справа – пустая, под её фамилию. Слева – уже заполненная.
Антонина сощурилась. Прочитала вслух, по слогам, медленно:
– Са-фро-но-ва Вар-ва-ра Пет-ров-на.
Она подняла голову. Лариса смотрела на неё спокойно, ждала.
– А это кто?
– Это вторая сторона. – Лариса опустила глаза в папку. – У нас в деле две контактные стороны. Вы как проживающая совместно, она как опекающее лицо по линии крестной родительницы. Сафронова Варвара Петровна, крёстная его взрослых детей. Она подписывала ещё в сентябре, я у неё дома была. Вы разве не в курсе?
На кухне стало очень тихо. Чайник остывал. За окном Саид закончил сметать снег и ушёл за угол.
Антонина смотрела на подпись. Тонкая, с завитком на последней букве. Аккуратная подпись.
– Каких детей, – сказала она. Голос у неё не дрогнул, она старалась.
Лариса моргнула. Подняла брови.
– Детей Игната Сергеевича. – Она говорила медленнее, как с пациентом. – Двое. Кирилл, девяносто девятого года рождения, и Соня, две тысячи второго. У нас в деле копии свидетельств.
Антонина ещё раз посмотрела на подпись Сафроновой Варвары Петровны. Буква «В» с завитком. Потом перевела взгляд на Ларису. Лариса уже открывала новый лист, не заметила, что кухня поплыла в сторону.
– У него нет детей, – сказала Антонина.
Лариса подняла глаза.
Замолчала.
Перелистнула обратно. Посмотрела. Перелистнула ещё. Положила папку плашмя.
– Так. – Она сняла очки, снова надела. – Антонина Степановна. Я, кажется, не совсем уместно начала. Давайте минутку.
– У него нет детей, – повторила Антонина. – Он один.
Лариса смотрела на неё через стол. И Антонина видела – Лариса поняла. Лариса поняла, что она, Антонина, не знает. И сейчас, в эту минуту, Лариса искала слова – не свои слова, а какие-нибудь правильные, из инструкции.
– Антонина Степановна, у меня в деле два свидетельства о рождении. Дети совершеннолетние. Кирилл работает в Екатеринбурге, Соня живёт в Твери. Сафронова Варвара Петровна записана у них в графе с крестин, она подписывала, она приезжала. Вы… вы правда не знали?
Антонина не ответила. Она смотрела на свои руки. Руки лежали на клеёнке, костяшки пальцев были красные, увеличенные – суставы в девяностые покрутило от холода в неотапливаемой бухгалтерии. Руки она помнила. Руки у неё были свои.
– Я ему бабка, – сказала она. – Я его с четырёх лет ростила.
Лариса молчала.
– Он мне про них ни разу.
– Ну, – Лариса выдохнула, – это не моё дело, конечно, но Варвара Петровна давно в курсе всего. Она мне про вас рассказывала. Говорила – Антонина Степановна, бабушка. Приедет – подпишет, не сомневайтесь.
– Она мне ни разу не звонила.
– Да, – сказала Лариса. – Я думаю, она… не хотела без разрешения.
Антонина подняла глаза. Лариса сидела напротив, молодая, в очках. Ей было неловко, это было видно – перебирала пальцами край папки, покраснели уши под волосами.
– Дайте мне её номер, – сказала Антонина.
***
Лариса ушла через сорок минут. Подписи Антонина поставила. Руки не дрожали – только потом, когда она осталась одна и села обратно на стул, кухня опять поплыла в сторону, и она долго смотрела на чайник, пока тот не обрёл прежнюю форму.
За стеной скрипнула койка. Игнат был уже минут двадцать как проснулся. Видно, слышал разговор – Антонина не знала, насколько он разбирал слова, но слух у него был не тронут, и он всегда улавливал, когда в доме что-то не так.
Она встала, прошла к нему. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Правая рука лежала вдоль тела, левая чуть согнута.
– Лёгкие? – спросила Антонина. Это был их утренний вопрос, он означал: как дышится.
Игнат скосил на неё глаз. Не ответил.
Она села на краешек койки. Помолчала.
– Ты мне скажи, – сказала она. – У тебя Соня и Кирилл. Я не так поняла?
Игнат смотрел в потолок. Потом закрыл глаза. Держал их закрытыми долго.
– И-и-и, – сказал он. Это был его способ согласия. На «да» он всегда начинал с «и-и».
Антонина сидела молча. Рукой провела по его правой, неподвижной руке – по тыльной стороне, где кожа была сухая и тонкая.
– Ну ладно, – сказала она. – Ну ладно, Игнаш.
Она вышла на кухню. Взяла листок, на котором Лариса записала номер. Набрала с городского.
Трубку сняли на третьем гудке.
– Да?
Женский голос. Не молодой.
– Варвара Петровна? – сказала Антонина. Голос её всё-таки дрогнул.
– Да, я слушаю.
– Это Антонина Степановна. Бабушка Игната.
Пауза. Долгая.
– Здравствуйте, Антонина Степановна.
– Варвара Петровна, приезжайте. – Она хотела сказать «приезжайте, пожалуйста», но «пожалуйста» у неё не вышло. – Приезжайте сегодня.
– Я сегодня в школе до трёх. Потом могу.
– В школе?
– Я биологию преподаю.
– А. – Антонина держала трубку обеими руками. – После трёх, значит. Адрес знаете?
– Знаю. Вышний Волочёк, Свердлова сорок один, квартира два. Игнат Сергеевич говорил.
– Говорил вам.
– Не мне. Детям. Дети помнят.
Антонина молчала.
– До встречи, – сказала Варвара Петровна и положила трубку.
***
Она приехала в пять. Снег к тому часу уже посинел, двор погрузился в фонарный свет. Варвара Петровна вошла в прихожую в тёмно-зелёной куртке, под курткой оказался серый вязаный кардиган, потёртый на локтях. Высокий лоб, и вдоль лба – тёмная полоса, след от платка, который она носила каждый день к морозу. Между бровей – одна глубокая складка, от привычки щуриться, как потом объяснится, к микроскопу.
Она сняла сапоги, поставила их ровно, подошвами к стене.
– Здравствуйте, – сказала она снова.
– Здравствуйте. Проходите.
Они сели на кухне. Антонина поставила чайник. Молчали долго – минуту, может, две. Варвара Петровна смотрела на скатерть, складывала на ней ладони. Руки у неё были спокойные, с длинными пальцами.
– Он там, – сказала Антонина, кивнув на стену. – Слышит.
– Я зайду к нему потом, если разрешите.
– Разрешу.
Антонина налила две кружки. Подвинула Варваре. И только потом, глядя не на Варю, а на свою кружку, сказала:
– Вы простите меня.
Варвара Петровна промолчала.
– Я вам в девяносто пятом году сделала плохо. Я Игнату сказала, что видела вас с другим. Это было не правда. Это я сама, из головы. Я вам плохо сделала.
– Я знаю, – сказала Варвара Петровна.
Антонина подняла глаза.
– Он мне рассказал в две тысячи восьмом, – сказала Варвара. – Тогда, когда нашёл меня. Сам. Через общих знакомых. Пришёл извиниться.
– Он нашёл вас.
– Через тринадцать лет, да. У меня уже была жизнь к тому времени. Я в Твери была, учительствовала. Он приехал, мы поговорили. Жены его уже пять лет не было, детки маленькие. Он попросил меня быть крёстной. Я согласилась. Только, сказала, больше ничего. Никаких нам с тобой. Он согласился.
– И все эти годы вы…
– Я приезжала к ним. К Соне и Кириллу. На каникулы они у меня жили, по лету. Я им – ну, тётя Варя. По бумагам – крёстная.
Антонина держала кружку двумя руками. Кипяток остывал. Она смотрела на Варварин кардиган – серый, вытертый, старый.
– Он мне ни разу не сказал, – сказала Антонина.
– Ну вот, – сказала Варвара Петровна. – Не сказал.
– Почему.
Варвара посмотрела на неё прямо. Складка между бровями стала глубже.
– Боялся.
– Кого?
– Вас боялся. Что вы с детьми – как со мной. Оттолкнёте, расстроите, что-нибудь сделаете.
Антонина закрыла глаза.
– Он мне сам это сказал, – продолжала Варвара негромко. – Не со зла. Просто сказал: мама моя по-своему любит, но с ней опасно любить. Если покажу ей Кирюху или Соню – она им начнёт жизнь строить. И он их сберёг. От меня сберёг, вы простите, что я так прямо.
– Прямо и прямо, – сказала Антонина. – Прямо – правильно.
***
Варвара Петровна сидела до семи. Она зашла к Игнату, закрыла за собой дверь, и Антонина из кухни слышала только её голос – тихий, длинный, без пауз, и иногда короткое «и-и» Игната. Когда Варя вышла, глаза у неё были красные, но она улыбнулась Антонине.
– Он за вас держится, – сказала она. – Вы не думайте.
– Я не думаю.
– Соня завтра приедет. Из Твери. Она давно собиралась, мы с ней на Рождество говорили – всё никак. А теперь я ей сказала – надо. Она согласна. С Алисой приедет.
– Алиса – это…
– Её дочка. Пять лет. Ваша правнучка.
Антонина сложила ладони на столе. Смотрела на клеёнку, на красные цветы по серому полю. Сорок лет они у неё жили, эти цветы, от ремонта до ремонта.
– С Кириллом сложнее, – сказала Варвара. – Он в Екатеринбурге, и на отца долго сердился. Они у него с отцом были – ну, не очень. Но он по видео попробует. Если хотите.
– Хочу.
– Я ему скажу.
Варвара надела куртку, застегнула молнию до горла. На пороге обернулась.
– Антонина Степановна. Вы не казните себя. Мы жили. Все эти годы – жили. Игнат тоже жил. Так бывает – что недокормили любви, но жили.
Она ушла. Антонина стояла в прихожей и смотрела на дверь, ещё минуту после того, как Варвара закрыла её за собой.
***
Соня приехала на следующий день, к обеду. С дочкой. Антонина смотрела в окно и видела, как из такси выходит молодая женщина в длинном пальто – и за ней маленькая девочка в шубке. Шубку Антонина узнала сразу – такие в «Детском мире» продавали ещё в её время. Значит, не из дорогих. Значит, Соня не из богатых.
Она открыла дверь до звонка.
У Сони были веснушки. Не просто на носу, а по всей переносице и под глазами – тонкая россыпь. У отца Игната, у Сергея, тоже были веснушки. Антонина помнила, как его в классе дразнили «рябчиком». А у Игната не было. Значит, через поколение вернулись.
– Здравствуйте, – сказала Соня.
– Здравствуй.
Она посмотрела на Антонину. Антонина посмотрела на неё.
– Папа? – спросила Соня.
– В комнате. Ждёт.
Соня прошла мимо, не сняв пальто, только сапожки скинула у порога. Алиса осталась в прихожей. Стояла, держалась за шубу, смотрела на Антонину.
Антонина присела – на корточки у неё уже не получалось, только на край скамейки. Смотрела девочке в лицо.
– Ты Алиса?
– Я Алиса. А ты – прабабушка.
– Я прабабушка.
Алиса подумала. Потом сказала:
– У меня в садике прабабушки ни у кого нет. Только у Насти, но она уже умерла, прабабушка. А ты живая.
– Я живая, – сказала Антонина.
Из комнаты послышалось – Соня разговаривала с Игнатом, не разбирая слов, но голосом. Голосом, как говорят с маленькими. Он ей отвечал своим «и-и».
Антонина сидела на скамейке и смотрела на Алису, и Алиса на неё.
– Я тебе оладьев сделаю, – сказала Антонина.
– С вареньем?
– Если любишь – с вареньем.
– Я люблю.
***
Они сидели на кухне. Соня, Антонина, Алиса. Игнат оставался в комнате – его перенесли в кресло, дверь открыли. Он сидел, смотрел на них в проём, и правая щека у него обвисала, а левая, когда он пытался улыбнуться, поднималась, и получалось полулицо, половина Игната – как тот, прежний.
Алиса ела оладьи. Варенье – малиновое, из магазина, других у Антонины не было – капало ей на подбородок, и Соня вытирала её салфеткой, не глядя, по привычке матери.
– Я хотела приехать раньше, – сказала Соня. – Как папа лёг. Тётя Варя мне говорила. Но я… ну, я не знала, как к вам. Вы меня никогда не видели.
– Я и сейчас только вижу, – сказала Антонина. – Первый раз.
– Мы с Кириллом говорили. Он сказал – пусть сначала тётя Варя. А я сначала бояться должна.
Антонина кивнула.
– Кирилл сердится?
– Не на вас. На папу, что скрывал. А на вас – просто не знает ничего.
– Ну пусть узнаёт, если захочет.
– Он сегодня в девять по видео. Я договорилась. Ноутбук у меня с собой.
Алиса поднесла ко рту следующий оладушек. Посмотрела на Антонину.
– Прабабушка, – сказала она, – а ты долго будешь жить?
Соня ахнула. Антонина подняла руку, остановила её.
– Не знаю, – сказала она Алисе. – Постараюсь подольше.
– Ты постарайся, – сказала Алиса серьёзно. – Я тебя только узнала.
Антонина хотела что-то сказать, но слова встали поперёк. Она взяла чайник – повод, чтобы отвернуться. Наливала дольше, чем нужно было. Смотрела на струйку.
***
Вечером, в девять, Соня открыла ноутбук на кухне. На экране появился Кирилл – молодой, коротко стриженный, в очках без оправы. Он сидел в комнате с белой стеной, за спиной была книжная полка.
– Здравствуй, – сказала Антонина экрану.
– Здравствуйте. – Он смотрел на неё, не мигая. – Бабушка. Антонина Степановна.
– Бабушка.
Он молчал. Соня отошла с Алисой в сторону, дала им говорить.
– Я не знаю, что сказать, – сказал Кирилл.
– Я тоже.
– У меня на вас… ну, у меня много чего. Сразу не проговорю.
– Я подожду.
Он посмотрел в сторону. Потом снова на неё.
– Папа там?
– В комнате. Соня к нему поставит, если хочешь.
– Не сейчас. Потом. Я с вами сначала.
Антонина кивнула.
– Я приеду, – сказал Кирилл. – Не скоро. Но приеду. Весной, может. Только я хочу, чтобы вы поняли – я не маленький, у меня свои есть претензии, я с ними не разберусь за один разговор.
– Понимаю.
– И ещё. – Он помолчал. – Тётя Варя говорит, вы её простить просили.
– Просила.
– Это хорошо. Это, наверное, правильно.
Они молчали. На экране Кирилл поправил очки.
– Антонина Степановна, – сказал он, – я вам желаю здоровья. Я в это ничего не вкладываю особенного, просто – желаю. Пока.
– И ты здоров будь.
Экран погас.
Соня увела Алису в ванную. Антонина осталась одна за кухонным столом. За стеной Игнат кашлянул – коротко, тяжело, своим здоровым лёгким.
Она встала, взяла папку, которую оставила Лариса. Раскрыла. Нашла тот лист с двумя подписями. Свою – справа, кривую, торопливую. И слева – «Сафронова В. П.», с завитком на «В».
Две подписи на одном листе.
Антонина провела пальцем по строчке – сначала по своей, потом по Вариной. Бумага была гладкая, новая. Печать внизу – синяя, круглая.
Она положила лист обратно в папку. Закрыла. Убрала в ящик стола.
Потом прошла в комнату, к Игнату. Села на край его койки.
– Ну, – сказала она, – вот мы и не одни.
Он закрыл глаза. Открыл. Это значило «да».
Антонина взяла его здоровую, левую руку. Пальцы у него были длинные – не её, не Сергеевы. Материнские, от Лены, которую Антонина так и не увидела. Она держала его руку и смотрела в окно, за которым синел январский вечер и где-то далеко, за домами, горел фонарь на углу Свердлова и Пионерской – тот же, что горел там, когда она, молодая, шла отсюда в роддом с первым сыном на руках.