Инна сняла с крючка синюю чашку, плеснула кипяток и только потом услышала сзади голос.
– Это моя, – сказала Тамара Степановна. – Гриша, а где моя чашка?
Григорий поднял голову от газеты.
– Вон та, синяя.
Инна молча поставила чашку на стол, сняла с сушилки другую, белую, с отбитой ручкой. Она покупала её сама в прошлом году, в хозяйственном у вокзала. Кипяток успел остыть на два градуса, пока она переливала.
– Извини, мам, – сказал Григорий. – Я думал, ты уехала в город.
– Приехала обратно. На дороге каша.
Тамара Степановна села, пододвинула к себе синюю чашку, подула. Инна стояла у окна и грела пальцы о белую. Большим пальцем провела по ладони – привычный жест, от которого плохо сходила въевшаяся в кожу узкая красно-бурая полоска возле ногтя указательного. Шеллак. Она реставрировала мебель больше двадцати лет, и руки выдавали её быстрее паспорта.
– Вы извините, Инна, – сказала Тамара Степановна. – Просто она у меня с семьдесят второго года. Подарок на свадьбу. Я её узнаю хоть среди ста чашек.
– Ничего.
– Вы на какой чашке пьёте?
– Вот на этой.
– А, хорошо. А то я иной раз возьму какую-нибудь, а она чья-то. У нас тут у каждого своя.
Инна посмотрела на белую чашку в своих руках. С отбитой ручкой. Ей некому было сказать, что она её узнаёт.
За окном стоял серый мартовский двор. Снег подтаял до земли вдоль забора, в середине ещё лежал, рыжий от листьев, просыпавшихся осенью. Дом Метёлкиных стоял на окраине Торжка, в одноэтажном посёлке вдоль старой льняной фабрики. Два этажа, пристройка под гараж, крыша после прошлогоднего ремонта ещё пахла свежей краской. Григорий купил его в двухтысячном десятом, когда Вера была жива и Лиза ходила в пятый класс. В пристройке была мастерская Григория – инженерный беспорядок, тиски, железки из разобранной «Нивы». Инна в эту мастерскую не совалась. У неё была своя, в полуподвале бывшего купеческого особняка на Дзержинского, где сейчас краеведческий музей, – и туда она уходила каждое утро в семь сорок.
Тамара Степановна отпила, посмотрела на Инну поверх чашки.
– А вы с Гришей как познакомились, я всё забываю?
– Он принёс мне на работу комод. По объявлению.
– А-а. Комод. Папин.
– Его.
– Это хорошо. Он всё собирался его восстановить, Гриша. Вера его тоже хотела. Не успели.
– Мне Григорий рассказывал.
– Вы, Инночка, аккуратно там с ним. Он ценный.
– Я знаю.
Тамара Степановна помолчала, потрогала синюю чашку.
– Хорошо, что вы пока тут. Гриша не любит один. Он почти год после Веры прожил без человека, я переживала. А у вас у самой-то дом есть?
– Квартира. Я её сдаю.
– А, это хорошо, когда есть куда.
Инна кивнула, поднесла белую чашку к губам. Чай был уже чуть тёплый. В пятом классе Лиза ещё ходила в косичках – на фотографии, которая стояла на комоде в гостиной, она была в гимнастёрке школьного хора, в руке держала альбом. На фотографии их было четверо: Григорий, Вера, Лиза, Тамара Степановна. Вера – маленькая, в вязаном жилете, улыбается углом рта, и этот угол – в точности Лизин, сегодняшний, взрослый. Больше ничьих фотографий на комоде не было. Инна это замечала, не обращала внимания, замечала снова.
Она поставила чашку на стол.
– Я пойду работать. Мне к пятнадцатому апреля сдать комод.
– Идите, Инночка. Мы с Гришей тут поболтаем.
Инна вышла, не застёгивая пальто, обулась на веранде, взяла сумку. У калитки стояла соседка, Зинаида Ивановна, с рассыпанным пакетом апельсинов. Инна наклонилась, стала собирать, и Зинаида сказала:
– Спасибо, квартирантка. Обещают же весну, а дорога, смотри. Гриша-то дома?
– Дома.
– Ну передай, я ему про забор говорила. Пусть сам, я Павлу говорила уже.
– Передам.
«Квартирантка». Инна дошла до автобусной остановки и только там сообразила, что ни разу не поправила Зинаиду Ивановну. И Зинаида, видимо, звала её так не первый раз.
На почтовом ящике у калитки было выведено шариковой ручкой одно слово: «Метёлкин». Ни «Метёлкины», ни «Метёлкин и Соловьёва». Просто «Метёлкин». Инна знала об этом с первого дня и не видела в этом проблемы. Ящик – чужой, квартира у неё своя, почта туда и приходит. Сейчас она подумала про ящик отдельно.
В мастерской при музее коллега Надежда Сергеевна разогревала в микроволновке котлеты, и мастерская пахла едой и растворителем одновременно. Инна сняла пальто, надела фартук, включила лампу над комодом.
– Ин, – сказала Надежда Сергеевна, – тебе тут звонил какой-то Фёдоров, спрашивал, возьмёшь ли ты буфет. Буфет, говорит, карельская берёза.
– Оставил телефон?
– Оставил, вот.
– Позвоню в понедельник.
– Красный уголок хотят сделать у себя в гостинице, типа девятнадцатый век. Деньги, говорит, есть.
– Хорошо.
Инна села у комода, взяла в руку правую верхнюю накладку. Латунь, виноградные листья. Отец Григория привёз эту мебель из Восточной Пруссии в сорок шестом – офицер, молодой, не знал, что такое реституция, знал, что есть жена и сын будет. Комод пережил три переезда и десять лет без Веры. Теперь он стоял под лампой в мастерской Инны, и она его дочищала. Работа – её. Комод – их.
Она подняла глаза, посмотрела на Надежду Сергеевну.
– Надь.
– А?
– Ты когда переехала к Вите, тебя его мама как называла?
– Валькой. Меня же зовут Надя, но свекровь со дня первого и до своей смерти звала меня Валькой. Была у Вити до меня Валька, и свекровь всё не могла с этой Валькой расстаться. А что?
– Да так. Спросила.
Надежда Сергеевна посмотрела на неё внимательно.
– Ты, Ин, если что, говори.
– Не, ничего. Я работаю.
***
Григорий уехал в среду утром: на комбинате в Ржеве запустили новую линию, нужно было присутствовать трое суток, гостиница заказана. Тамара Степановна проводила его до калитки, помахала, вернулась на веранду, посмотрела на Инну долгим спокойным взглядом и сказала:
– Я, пожалуй, сегодня тоже уеду. Что нам вдвоём скучать.
– Вы же приехали на два дня.
– Передумала. Лизка звонила, говорит, в пятницу приедет. Мы с ней в выходные наведаемся вместе.
Инна проводила Тамару Степановну до остановки, на обратном пути зашла в магазин за хлебом и молоком. Дом стал непривычно тихим – не тишиной одиночества, а тишиной ожидания, когда приедут те, кому положено здесь быть. Инна включила радио на кухне, вымыла посуду, протёрла стол и села перечитывать смету на буфет карельской берёзы. В четверг она весь день просидела в мастерской – Надежда Сергеевна взяла отгул, и это был хороший, плотный день без пауз.
В пятницу, в шесть вечера, щёлкнула калитка. Инна вышла на крыльцо. По дорожке шла Лиза – в бежевом пальто, с маленьким рюкзаком, полные губы плотно сжаты, на подбородке ямочка, которую Инна когда-то увидела ещё на фотографии, когда Григорий привёз Лизу в мастерскую знакомиться, осенью.
– Здравствуйте, Инна.
– Здравствуй.
– Папа приедет завтра?
– Завтра к обеду.
– Хорошо. Я у себя.
«У себя» означало комнату на втором этаже, рядом с комнатой Веры, которую не трогали десять лет и в которой сейчас лежали Лизины зимние вещи. Лиза прошла мимо, на ходу снимая пальто, от неё пахло метро и кофе.
Инна пошла на кухню, достала из холодильника курицу. Готовила ужин на двоих – Лиза, как и отец, ела молча и тщательно. За ужином Лиза спросила:
– Папа говорил, вы съездите в мае в Петербург.
– Планировали.
– Хорошо. Имейте в виду, восьмого у бабушки день рождения, мы все соберёмся. Было бы удобно, чтобы вернулись к седьмому.
– Вернёмся.
– И ещё, Инна. Вы когда съедете, у меня просьба.
Инна поставила вилку на край тарелки – очень медленно, очень ровно.
– Когда съеду?
– Ну, если. Вы же снимаете свою квартиру, да?
– Сдаю.
– Сдаёте, да, перепутала. Ну, если вернётесь в свою. Мамино зеркало в спальне у папы. Его можете не трогать, пусть висит, но если папа решит перевесить, пусть отдаст мне. Я у него ещё в декабре просила.
– Хорошо. Я передам.
– Спасибо. Извините, если я что-то не так.
– Всё так.
Куриная кожа на тарелке Лизы осталась нетронутой, как у Веры на фотографии. Инна заметила, помыла посуду, пожелала Лизе спокойной ночи, ушла в спальню. Спальню Григория. Их спальню. Сколько раз за день она поправляла саму себя – не считала.
Ночью Инна лежала в темноте и слушала, как в стене гудят трубы. В спальне на стене висело зеркало покойной Веры – старинное, в овальной раме, серебрёное в углу. Инна знала о нём с первого дня, но никогда не думала о нём как о предмете, который принадлежит кому-то третьему. Сейчас подумала.
Она встала, прошла в ванную. На полке стояли четыре зубных щётки: Григория, Лизы, Тамары Степановны и её. Её щётка стояла в отдельном стаканчике. Она не помнила, когда это произошло. Помнила только, что в первые недели после переезда поставила свою рядом с щёткой Григория в общий стакан, а потом в какой-то момент обнаружила её отдельно – не помнила, сама ли переставила или кто-то.
Полотенце её висело на крайнем крючке, четвёртом. Семейные – на первых трёх. Свободный пятый крючок был пустой.
Она посмотрела в зеркало – не в Верино, а в обычное, над раковиной. В мутном стекле лицо было серым от света ночника, под глазами залегли тени. Сорок восемь лет. Двадцать два года замужем за Петром. Год с лишним «живёт у Гриши». Она впервые поймала себя на этой формулировке.
«Живу у Гриши», – подумала. Не «с Гришей». «У Гриши».
***
Григорий вернулся в субботу, усталый, с порога поцеловал дочь в макушку, Инну – в висок, и пошёл переодеваться. Тамара Степановна приехала к обеду, с пирогом из моркови. За столом обсуждали забор, Петровича, новую линию в Ржеве, Лизину работу. Инна ела, отвечала, улыбалась. В семь вечера Лиза уехала на автобус, в восемь – Тамара Степановна. В девять они с Григорием остались вдвоём, и Инна помыла посуду, а Григорий вытирал её полотенцем.
– Гриш.
– Что?
– Расскажи мне, как ты меня представляешь соседям.
Он положил тарелку на сушилку.
– В каком смысле?
– Когда Петрович вчера приходил, ты сказал: «Ин, посмотри, какой Петрович анекдот принёс». Ин. Не жена. Не «моя Ина». Просто Ин.
– Ну, ты и не жена.
– Я понимаю. Я не жена. Но и не просто Ин. Или просто?
Он потёр переносицу – на ней была небольшая горбинка, след детского падения с сарая. Брови козырьком нависали над глазами, и из-под этого козырька он посмотрел на неё прямо.
– Инуш, не накручивай. Они просто привыкают. Мама, Лиза. Ты же понимаешь, после Веры десять лет никого не было.
– Понимаю.
– Это вопрос времени.
– Сколько?
Он пожал плечами. Помолчал. Потом добавил:
– У меня голова после Ржева не соображает. Давай завтра.
Инна кивнула.
В воскресенье она вышла в мастерскую при музее, хотя по воскресеньям обычно не работала. Было холодно, пахло ацетоном, на подоконнике стояли две её кружки. Здесь всё было её. Она сняла плёнку с комода, включила лампу, села у ящика. Правая верхняя накладка, виноградные листья, ждала её уже третью неделю.
Она подняла голову и сказала вслух, пустой мастерской:
– Я временная.
Услышала. Повторила про себя, проверяя, не сломается ли слово. Не сломалось. Стояло на ногах. Потому что для Тамары Степановны – «хорошо, что вы пока тут». Для Лизы – «когда съедете». Для Зинаиды Ивановны она квартирантка. Для Григория – просто Ин. Не моя, не жена, не наша. Ин. Как представляют знакомого.
Она отложила накладку.
Комод принадлежал семье Метёлкиных с сорок шестого года. Семья Метёлкиных – это Григорий, Лиза, Тамара Степановна и покойная Вера, чьё зеркало висит в их спальне. Комод – их. Работа – её. Две сотни часов руками, ацетон, шеллак, шкурка от номер сто восьмидесятого до номер тысячного, латунь, патина, воск. Работа – её. Комод – их. Дом – их. Чашки – у каждого своя, а у неё одна, с отбитой ручкой. Щётка – в отдельном стакане. Полотенце – на крайнем крючке. Почтовый ящик – «Метёлкин».
Инна подумала: а ведь это можно изменить. Можно поговорить, попросить, настоять. Почтовый ящик переписать, полотенце перевесить, щётку переставить, Петровичу при случае сказать «моя Ина». Всё исправимо.
Потом подумала: нет.
Потому что исправимо не то, что на крючках и ящиках. Исправимо то, что в голове у Григория. А в голове у Григория она год живёт гостьей. Год – срок достаточный. Если за год человек не почувствовал, что она – его, то ни за два, ни за пять не почувствует. Или почувствует, но к тому моменту она уже забудет, как это – чувствовать, что ты чья-то.
Она вышла из мастерской, заперла дверь, пошла домой.
***
Инна собрала два чемодана за один понедельник. Не торопясь. В первый сложила одежду, во второй – мелочь, которая была её: настольную лампу, три книги, скатерть с вышитым краем, белую чашку с отбитой ручкой (она всё-таки забрала её, не из упрямства, а потому что та была её, и оставлять её на сушилке в чужом доме – это было бы всё равно что бросить кошку). Щётку. Полотенце с крайнего, четвёртого крючка.
Григорий вернулся с работы в семь, увидел чемоданы у порога, снял ботинки, прошёл на кухню и сел.
– Ты уходишь?
– Я переезжаю обратно в свою квартиру. Жильцы съехали ещё в феврале, она стоит пустая.
– Ин.
– Гриш. Я ухожу – не от тебя. Я ухожу от роли гостьи в твоём доме. Это разные вещи. Понимаешь?
– Не совсем.
– Когда поймёшь – позвони.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
– А если я не пойму?
– Тогда не позвонишь.
Она вызвала такси. В прихожей надела пальто и вышла. Григорий стоял в кухне и не пошёл провожать.
Во вторник в мастерской при музее она сняла плёнку с комода, поставила последнюю накладку, закрутила два винта. Комод был готов. Она оставила на столе счёт и записку: «Комод готов. Заберёшь, когда сможешь».
В своей квартире было пыльно и холодно. Отопление не отключали, но окна месяц никто не открывал. Соседка по лестничной клетке, Тамара Фёдоровна, открыла дверь на звонок, увидела Инну с чемоданами и ахнула:
– Инночка, вернулась. А я уж думала, ты совсем.
– Не совсем.
– Ну молодец. Чайник поставить?
– Поставлю сама, Тамара Фёдоровна. Спасибо.
Инна вошла, поставила чемоданы у порога, открыла окна. Март дохнул в квартиру холодом и синицами. Она вытерла подоконник, выставила на него белую чашку с отбитой ручкой, положила рядом щётку. Вынула из чемодана скатерть, застелила кухонный стол. Включила чайник.
Чайник засвистел.
Она сняла с полки другую чашку – голубую, с белыми точками, любимую, которую не взяла с собой, когда переезжала к Грише, потому что подумала тогда: пусть она будет здесь, в моей квартире, как знак, что я сюда возвращаюсь. Тогда так подумала и сама усмехнулась этой мысли. Сейчас не усмехалась. Налила. Села у окна. Большим пальцем провела по ладони – уже спокойно, без нажима. Сорок восемь лет. Работа есть. Квартира есть. Чашка своя.
Григорий позвонил в пятницу.
– Ин.
– Гриш.
– Я забрал комод. Он стоит у меня в гостиной, у окна.
– Хорошо.
– Красиво очень.
– Спасибо.
– Счёт заплатил.
– Я видела.
– Ин.
– Что?
– Можем мы встретиться? Не у меня. В кафе. Как тогда, осенью.
Инна помолчала.
– Можем. В субботу, в шесть. У «Пирожкова», на Дзержинского.
– Хорошо.
– Гриш.
– А?
– Ты подумай до субботы, как ты меня будешь представлять. Если случайно зайдёт Петрович. Или любой.
– Подумаю.
Она положила трубку и посмотрела в окно. За окном был март, серый и долгий, на подоконнике в солнечной полосе стояла её чашка – не белая с отбитой ручкой, а голубая, с точками. Белую она вечером убрала в шкаф, к остальным. Пусть стоит с другими, а не одна. Белой и так досталось.