Я несла поднос с чашками к беседке, когда увидела серую «Ниву» Зинаиды Павловны у соседских ворот. Машина съехала с колеи, качнулась, встала. Из неё вылезла сама Зинаида, подняла руку – не машет, а будто заслоняется от солнца. Я ещё успела подумать, что она странно стоит, не идёт ко мне, а потом открылась пассажирская дверь, и из машины вышел мой брат.
Поднос я не уронила. Просто поставила на перила беседки. Чашки даже не звякнули – я умею ставить тихо, это профессиональное: руки реставратора не ошибаются, иначе работа десяти дней уходит в мусор из-за одного неловкого движения.
– Инесса, – сказала Зинаида Павловна через забор. Голос у неё был как у человека, который всю ночь не спал. – Ты выйди, пожалуйста.
Я вышла. Ноги двигались сами. От моей калитки до её ворот – сорок шагов, я их за пятнадцать лет сосчитала, каждый вечер смотрела на эту колею. Из окна кухни она виднелась вся – от канавы до старой яблони, которая росла на границе двух участков. Мать говорила: граница общая, урожай тоже общий. Мы с Зиночкой так и делили – ведро нам, ведро ей, червивые обеим на варенье.
Аркадий стоял у машины и держался за открытую дверцу. Он был старше, чем я помнила. Это звучит глупо – конечно, старше, ему сорок два. Но в памяти он оставался двадцатисемилетним. Или не оставался. Не знаю.
– Инеса, – сказал он.
Он всегда звал меня так. Одна «с». Мать ругалась, поправляла, а он упирался: «Мне так удобнее, у меня язык устаёт». Ему было восемь, мне семнадцать, и я смеялась.
Я не смогла ничего ответить. Подошла ближе. Лицо у него было худое, с красноватыми пятнами на скулах – не загар, а что-то другое, похожее на обветренность, которая так и не сошла. Куртка серо-зелёная, потёртая на манжетах, с выцветшим рыжим пятном у правого кармана. Не его куртка. У моего брата такой быть не могло. Впрочем, откуда мне знать, что у него теперь могло быть.
– Прости, – сказал он.
И тогда я заплакала. Тихо, без звука – это тоже профессиональное: когда работаешь с тонким шпоном, приходится дышать ровно, иначе пыль попадёт в лак, и мелкая крошка застрянет там навсегда, как насекомое в янтаре.
Зинаида Павловна переминалась у капота. В руках у неё был пакет – прозрачный, с какими-то коробочками, похожими на аптечные.
– Инесса, я тебе потом всё расскажу, – начала она. – Я понимаю, что ты…
– Зинаида Павловна, – я вытерла глаза тыльной стороной кисти. – У меня через час гости. Три подруги. Они сейчас из города едут, Римма мне писала в десять утра, что выехали.
Она кивнула. Как будто я сказала самое важное.
– Тогда мы в дом зайдём ко мне. Аркаше полежать надо, у него утром плохо было. Ты придёшь, когда освободишься. Вечером, как все разъедутся.
Я посмотрела на брата. Он смотрел на мои руки – видимо, на пальцы, на старое пятно лака под ногтем большого, которое не сходило второй месяц.
– Ты не уйдёшь? – спросила я.
Это было глупо. Он стоял в полутора метрах.
– Не уйду, – сказал он. – Больше никогда.
Слова должны были звучать как обещание. А прозвучали как приговор – то ли ему, то ли мне, то ли всем годам между нами.
***
В дом я вернулась одна. Поставила поднос на стол, села. Самовар на плите пыхнул – я забыла про него, он закипел давно, крышка подпрыгивала, и вода уходила через носик, оставляя тёмные круги на эмали.
Я встала, сняла его с огня. Села снова. Стала вспоминать. Это тоже работа реставратора: снимать слои, идти назад, к дереву. К тому, что было вначале.
Вначале была вербная суббота две тысячи одиннадцатого года. Шестнадцатое апреля. Аркадий тогда позвонил утром, сказал – занесу тебе веточки, освящённые, они у бабы Кати на рынке самые пушистые. Я ждала до вечера. Он не приехал. Телефон сначала сбрасывал, потом стал недоступен. На работе его не видели. В квартире его не было, но и следов отъезда не было – ключи на крючке, паспорт в ящике, куртка на вешалке, кружка с недопитым кофе на столе, вчерашняя газета сложена пополам.
Мать сначала сказала: загулял. У него была девушка, Лиля, – вдруг поехал к ней. Позвонили Лиле – не был. Через три дня мы поехали в милицию.
Двадцать семь ему было. Высокий, светловолосый, с родинкой под левым ухом, с родинкой на запястье – так я описывала. Инспектор записал. Объявили в розыск. Через год пришло уведомление: признан безвестно отсутствующим. Через пять лет я могла его признать умершим, подать заявление. Мать не разрешила. Сказала: «Если бумагой его похороним, точно не вернётся».
Через четыре года её не стало. Инфаркт, дома, в кухне. Я нашла её утром, когда принесла хлеб, – она сидела на полу у холодильника, прислонившись спиной, и вид у неё был такой, как будто она просто решила отдохнуть.
Похороны. Зинаида Павловна держала меня под руку на кладбище, подавала таблетку в церкви, у неё всегда было что-то в сумочке – валидол, пластырь, иголка с ниткой. Соседка по даче с тех пор, как нам этот участок дали, сорок лет. Мать её звала Зиночкой, она маму – Галя.
Зиночка знала. Все эти пятнадцать лет – знала.
Я встала из-за стола, пошла умыться. В зеркале в прихожей увидела женщину за пятьдесят, с красными глазами и пятном от лака на виске – вчера полировала шкатулку, мазнула нечаянно. Поправила волосы. Подумала: подруги заметят, что глаза красные. Скажу – пчела в беседке, пыльца, аллергия, что угодно. Скажу – Зинаида Павловна расстроила, давление у неё скачет, я её капли пошла искать по шкафам.
Минут через двадцать под окнами зашуршала машина. Приехали.
***
Римма вышла первой. Она всегда первая – руководящая должность, привычка идти впереди. За ней Нина и Оля. Три сумки, пакет с тортом, пакет с шашлыком, ящик воды «для утра, чтобы после вина».
– Инесса, ты какая-то странная! – Римма сразу обняла. – Устала?
– С самого утра на даче, – сказала я. – Рассаду высаживала.
– Какую рассаду в конце мая, – засмеялась Оля. – Помидоры уже должны цвести.
– А у меня не помидоры. Георгины.
– Георгины рассадой? – удивилась Нина. – У нас с бабушкой всегда клубнями были.
– И клубнями, и рассадой, смотря какая земля.
Мы пошли к дому. Я шла впереди, слышала, как Римма что-то шепчет Нине, потом Оля громко сказала: «Девочки, смотрите, шиповник зацвёл!» – и разговор перескочил на шиповник, потом на варенье, потом на Ольгину внучку, которая пошла в школу английского и уже знает слово «butterfly».
Я слушала и не слышала. Накрывала стол. Резала хлеб. Открывала банку с огурцами. Руки знали, что делают, а я где-то над ними, над крышей, над участком – видела, как у соседнего дома стоит серая «Нива», видела занавеску в окне, видела тень за ней.
– За встречу! – сказала Римма, подняв рюмку.
Я подняла свою. Чокнулись. Выпили.
– Инеска, – Римма всегда звала меня через «к», как в школе. – А ты помнишь, как Аркадий на наш выпускной пришёл с гитарой и пел ту глупую песню про капитана?
Нина засмеялась. Оля тоже. Я держала в руке огурец, и он вдруг показался тяжёлым, как гиря.
– Помню, – сказала я.
– Сколько ему тогда было – десять?
– Одиннадцать.
– Надо же, какой талантливый был. Куда такие мальчики деваются.
Тишина длилась, наверное, секунды две. Не больше. Римма первая почувствовала, сменила тему:
– А помните, как мы на стройотряде в Светлогорске…
Я встала, пошла в дом. Сказала – соль забыла. В кухне прислонилась лбом к холодному стеклу буфета. Дышала через нос, считала до десяти, потом ещё раз до десяти. Потом взяла солонку, вернулась.
Через час пришли к чаю. Торт был с клубникой, магазинный, но хороший – Нина ездила к своей знакомой кондитерше. Она рассказывала про дочь, которая собралась замуж в третий раз, – «а ведь ей сорок пять, стыдно перед людьми». Оля возразила, что не стыдно, стыдно – это когда без любви, сорок пять или восемнадцать, разница невелика. Они заспорили вежливо, без обиды, я подливала чай.
Римма села рядом.
– Ты точно в порядке? – спросила тихо.
– Нет.
– Сказать девочкам, чтоб уезжали пораньше?
– Нет. Пусть будет нормально. Они полгода ждали.
Она кивнула. Сжала мне руку. У неё рука была сухая, с перстнем – крупный янтарь, она всегда его носила, на левой. Я один раз этот янтарь ей полировала, лет десять назад, кромка поцарапалась.
– Позвонишь, если что.
– Позвоню.
Они уехали около пяти. Обнимались на крыльце, фотографировались на Олин телефон, обещали в следующем году обязательно на три дня, а не на один вечер. Я махала рукой, пока машина не свернула за поворот на главную дорогу. Потом опустила руку. И пошла через дорогу.
***
Зинаида Павловна открыла мне калитку сразу, как будто стояла за ней и ждала.
– Он в беседке, – сказала. – Я чай поставлю.
Аркадий сидел спиной ко мне, в той самой серо-зелёной куртке. На столе перед ним стояла пустая чашка и лежали какие-то таблетки, россыпью, не в упаковке – одна розовая, две белые, ещё две жёлтые. Он услышал шаги, обернулся.
– Ты пришла.
– Я пришла.
Я села напротив. Между нами был стол, на нём клеёнка в голубую клетку, я помнила эту клеёнку ещё по детству – у Зинаиды Павловны всё служит по сорок лет, и клеёнка, и чайник в горошек, и деревянная ложка для варенья с треснувшей ручкой.
– Рассказывай, – сказала я. – С начала.
Он рассказал. Я слушала и не перебивала.
Он и его друг, Ромка Полежаев, взяли в две тысячи десятом кредит – начать свой автосервис. Ромка нашёл помещение на окраине, у гаражного кооператива, Аркадий делал ремонт – полы, проводку, выровнял яму под машину, поставил ворота. К весне одиннадцатого собирались открыться. В марте Ромка исчез с деньгами. Сервис закрылся, станки оказались в залоге, кредит висел на обоих, но Аркадия уже искали не банки.
– Кто? – спросила я.
– Те, кто Ромке наличные подогнал поверх кредита. Он у них взял ещё, а мне не сказал. Часть на станки, часть на личное – он квартиру снимал дорогую, у него жена новая была.
Ему пригрозили. Потом пригрозили матери – через её знакомых, чтобы передали: «Скажите Гале, что у неё сын есть, и сын этот должен им семьсот тысяч до конца месяца». Потом подкараулили меня у работы, но я тогда поздно выходила, с подругами из мастерской, не одна – они не подошли, видимо, побоялись свидетелей.
– Я не знала, – сказала я.
– Я тебе не говорил. Я матери не говорил. Я думал: заплачу, отработаю, продам машину, продам гараж – хватит.
Не хватило. Сумма за месяц выросла вдвое – «на проценты». Ему пришли сказать лично. Дали три дня.
Он пошёл к Зинаиде Павловне – матери в тот вечер сказал, что идёт в церковь, в вербную субботу, за веточками. Зинаида Павловна сначала кричала на него, говорила – надо в полицию, надо всё сказать, они не посмеют. Потом плакала. Потом позвонила своей двоюродной сестре в Новгородскую область – у той был муж, работал на пилораме в деревне под Боровичами, и племянник там же жил у бабушки, а бабушка умерла год назад, документы остались в сельсовете. Племянник – Павел Голубев, сорок третьего года рождения, – никогда не имел ни паспорта старого образца, ни новых записей. Вся деревня его звала Пашей.
Аркадий стал Пашей. Работал на пилораме. Получал зарплату в конверте. В магазин ходил в сельский, врача не видел по десять лет. Жил в избе на краю деревни, с печкой и колодцем, зимой чистил снег до дороги, летом косил траву за избой. Сосед держал кур, ставил бражку, весной разливали по бутылкам. Собака Буран – овчарка с белой мордой – пришла с пилорамы в две тысячи пятнадцатом, сама выбрала избу.
– Я не жил, – сказал Аркадий. – Я просто был. Каждый день одинаковый. Каждый вечер – что завтра.
Зинаида Павловна приезжала два раза в год – летом и в ноябре. Привозила лекарства, книги, одежду. Один раз привезла мой старый шарф – я его на даче забыла, она нашла, выстирала, положила в сумку. Он этот шарф хранил в сундуке.
Два года назад документы «Павла Голубева» у него забрали – приехал какой-то двоюродный, с претензией, с мутной историей про земельный пай. Аркадий отдал бумаги. Зинаида Павловна помогла ему восстановить свои, через госуслуги, как утерянные. Восстанавливали долго, почти год – нужно было подтверждать, что он жив. Он был жив.
– Прописка моя где? – спросил он.
– В квартире матери. Мы её на меня оформили после её смерти. Я видела бумаги.
– Значит, я могу вернуться.
– Ты уже вернулся.
Он посмотрел на свои руки. Они лежали на клеёнке, большие, в ссадинах, с коротко стриженными ногтями, один ноготь на указательном был чёрный – видимо, прищемил недавно. Руки были не моего брата. У моего брата руки были тонкие, с длинными пальцами, он когда-то учился в музыкальной школе по классу баяна и гитары одновременно.
– Мама умерла, – сказала я.
– Я знаю.
– Я ей говорила: «Ма, он придёт». Каждый раз, когда она спрашивала. Последние полгода она уже мало говорила, лежала и смотрела в потолок. Я её кормила с ложки, перловой кашей, она любила разваренную, почти как кисель. Я ей говорила: «Он придёт, ма». Она кивала. Она мне верила.
Зинаида Павловна поставила на стол чайник и ушла в дом. Быстро ушла, не обернулась.
– Я знаю, – повторил Аркадий. – Мне Зиночка тогда написала. В девяностый день. Я хотел приехать. Она сказала – не надо. Сказала: тебя у гроба встретят, ты матери не поможешь, сестре беды наделаешь. Я поверил.
– Ты поверил.
– Я всему верил, Инесса. Я всем верил, кто мне говорил: не возвращайся. Потому что если не верить, надо было возвращаться, а возвращаться я не мог. Или мне казалось, что не мог.
Я молчала. Он молчал. Где-то в саду запела иволга – у нас на даче всегда иволги в мае, они гнездятся в липе за баней.
– А почему сейчас? – спросила я.
– Сердце, – сказал он просто. – Второй инфаркт зимой был. Врач в районной больнице сказал: если не поменять жизнь, до следующей зимы не доживу. Я в больнице лежал и думал: я не хочу умереть Павлом Голубевым. Я хочу умереть Аркадием.
– Не умирай, – сказала я.
Он засмеялся. Первый раз за весь разговор. Смех был хрипловатый, чужой, не его.
– Не буду. Я вернулся, чтобы жить.
***
Зинаида Павловна вышла с тарелкой. На тарелке были куски свежего хлеба и мёд в розетке.
– Ешьте, – сказала она. – Инеса, и ты ешь. Ты с утра ничего не ела, я в окно видела.
Она знала, что я не ела. Она всё про меня знала. Все эти годы.
– Зинаида Павловна, – я подняла глаза. – Зачем вы мне не сказали?
Она села рядом с Аркадием. Положила свою руку на его, на ту самую, со сбитым ногтем.
– Потому что он брал с меня слово. Потом твоя мать, когда узнала. Потом я сама с себя брала. Каждый год всё труднее было сказать. Мне тогда казалось – вот если ты узнаешь, ты побежишь к нему, и те люди через тебя его найдут. А после них – ты привыкла жить без него. И я боялась, что ты не простишь. И матери ему не простишь. И мне.
– Мама простила, – сказала я.
– Мама не знала.
– Знала.
Я не понимала, откуда это сказала. Но сказала. И вдруг поняла, что это правда.
– За три недели до смерти она мне сказала – странно так, я тогда подумала, что бредит. Сказала: «Ты на Зиночку не сердись потом. Зиночка всё, что могла, делала». Я не поняла. Я её переспросила – за что сердиться. А она закрыла глаза и улыбнулась, и сказала: «Он где-то дышит. Я чувствую». И больше не говорила про это.
Зинаида Павловна опустила голову. Белые прядки у висков дрогнули.
– Она меня в декабре четырнадцатого как-то спросила напрямую. За пять месяцев до. Я молчала. Она посмотрела на меня и сказала: «Не надо, не говори. Мне легче не знать точно. А ты когда-нибудь Инессе скажи». И я обещала. А потом она умерла, а я откладывала. Сначала – чтобы он выздоровел. Потом – чтобы документы восстановить. Потом уже – не знаю, что откладывала. Себя откладывала. Свой страх.
Я встала. Подошла к краю беседки, посмотрела на свой участок через дорогу. Моя беседка, мой дом, моя жизнь без него. Женщина за пятьдесят с рассадой георгинов и подругами в гости на выходные. Заказы на реставрацию расписаны до сентября, очередь из двух сундуков и одного венского стула.
– Я не знаю, что мне с этим делать, – сказала я, не оборачиваясь. – Я за вас рада. Я на вас зла. И я не знаю, как это уживается.
– Так и уживается, – тихо сказала Зинаида Павловна. – У меня тоже.
***
Мы просидели в беседке до темноты. Аркадий рассказывал про пилораму, про избу, про соседей, про собаку Бурана, которая умерла прошлой осенью – «к ноябрю стало совсем плохо, а в первый снег она вышла во двор, легла и не встала». Я слушала. Иногда спрашивала – как зовут, сколько лет, какая зима. Он отвечал подробно, как будто на экзамене, и я понимала, что он готовился к этому разговору долго, может быть, годами.
Сосед Фёдор Иванович. Шестьдесят восемь. Жена Валентина. Зима длинная, до апреля. Снег по колено, иногда по пояс. Вода из колодца тяжёлая, с железом, чай от неё мутный. Электричество раз в неделю отключали зимой, всегда на три-четыре часа. Печку топил дровами, сам колол, сосед помогал.
Потом Зинаида Павловна ушла в дом. Позвала нас, но Аркадий покачал головой. И мы остались вдвоём.
– Пошли ко мне, – сказала я.
Он поднял глаза.
– Сейчас?
– Сейчас. Там темно и тихо. Я тебя накормлю. И спать устрою. У меня диван разложенный стоит, им никто не пользовался, он как новый.
Мы пошли через дорогу. Он шагал медленно, я подстраивалась. У калитки он остановился.
– Я этот участок сорок лет знаю, – сказал. – А дорожки не помню.
– Мы её переложили. В две тысячи восемнадцатом. Плиткой, серой, из-под Тулы.
– А яблоня?
– Стоит. Только ветка с юга упала, в позапрошлую зиму снегом сорвало. Я другую посадила рядом, но она ещё молодая, не плодоносит.
Он кивнул, как будто получил важный ответ.
Мы зашли в дом. Я поставила разогреваться пельмени – свои, лепила на прошлой неделе, с говядиной и свининой пополам, как мать учила. Он сидел за столом, смотрел на буфет, на обои, на часы с кукушкой – они всё ещё ходят, я им механизм чищу раз в два года, сама, у меня инструменты подходящие.
– Стой, – сказал он. – Комод.
В углу, под окном, стоял комод. Прабабушкин, из карельской берёзы, с треснувшей столешницей и отколотой накладкой в правом верхнем углу. Три ящика, медные ручки, которые давно пора было менять.
– Ты его так и не разобрала.
– Не разобрала.
– Мы же собирались. Ты мне говорила: вот мне тридцать исполнится, пойду на полставки, тогда возьмёмся. Мне тогда было десять.
– Но ты ушёл, а я одна не смогла. Не стала.
Он встал, подошёл, провёл рукой по крышке. Пыль у меня на комоде бывает – я не могу его протирать слишком часто, дерево реагирует на влагу, лучше раз в месяц сухой тряпкой.
– Давай сейчас, – сказал он.
– Сейчас ночь.
– Ну и пусть.
Я посмотрела на него. На руки со сбитым ногтем, на серо-зелёную куртку, на красные пятна на скулах. На брата, которому сорок два, и которого я когда-то, в этой же кухне, учила буквам, он сидел вот на этом самом стуле, мать чистила картошку у раковины и говорила: «Инеска, занимайся с ним, у меня руки не доходят». Ему было пять, мне четырнадцать, я злилась, что не могу дочитать «Джейн Эйр», а он водил пальцем по букварю и спрашивал: «А «Ж» – это жук?»
– Давай, – сказала я.
Я достала из шкафа инструменты. Шпатель, стамеска, щётка, киянка – всё завёрнуто в ветошь, как я всегда храню, каждая вещь в своём куске ткани. Протянула ему шпатель с деревянной ручкой, она была тёплая от шкафа у печки.
– Начни с задней стенки. Там старая фанера, она легче отходит. Потом крышка. Ящики сами выйдут, когда каркас ослабнет.
Он взял шпатель. Подержал в руке, как будто пробовал вес. Я поняла: он давно не держал такого инструмента. Пилорама – это другое.
Он встал на колени у комода. Я – с другой стороны.
За окном было совсем темно. В беседке на моём столе всё ещё стоял синий поднос с белыми чашками – я утром его туда поставила, для гостей, и забыла занести. Ветер его не трогал. Ночи в конце мая тихие, иволги уже не поют, только изредка лягушки в канаве за забором.
Я подумала: завтра встану рано, отнесу поднос в дом, вымою чашки, перемою весь сервиз заодно – пыль за зиму всё равно осела. А потом будем разбирать комод дальше. Он с задней стенки, я с передней. Потом ошкурим, проветрим, выберем новый лак – матовый или полуглянцевый, я ему покажу каталог. Это месяца на два работы, если не торопиться. А мы не будем торопиться. У нас больше нет причин.
Аркадий поддел шпателем первый край фанеры. Фанера скрипнула – тихо, по-домашнему, как скрипит хорошая старая вещь, которую наконец решили починить. В углу под ней оказался свёрнутый листок, жёлтый, пожелтевший почти до коричневого. Я потянула. Это была бумажка, исписанная детским почерком, карандашом: «здесь была Инеса и Аркаша, 1992 год, мы будем этот комод ремонтировать когда вырастем».
Я показала ему.
Он посмотрел, долго, не дыша, как рассматривают старую фотографию, которую не видели сорок лет. Потом поднял глаза.
– Инеса, – сказал он. – Ты только не плачь.
– Я не плачу, – сказала я.
И это было почти правдой.