Поезд тронулся в семь утра, в темноте, когда за окном ещё только серело, и огни платформы плыли мимо, как фонари в воде. Лариса сидела у окна с термосом на коленях и думала о фразе, после которой семь лет не разговаривала с сестрой.
Термос она положила в сумку первым — ещё с вечера заварила крепкий чай с мятой, как когда-то любила Галя. Потом долго стояла над раскрытой сумкой и думала: вдруг за эти семь лет у сестры изменился вкус, как у людей меняются кофе, мужья и города. Галя, правда, никуда не переехала — всё там же, в Калинове, в доме на Садовой, где они росли вдвоём.
С термосом в темноте возиться не получалось: то крышка не закручивалась, то застревала. Пришлось включить свет в коридоре — коротко, чтобы не будить Митю. Сын дышал за закрытой дверью ровно, как дышат молодые, у которых впереди ещё нет этих поездок и разговоров, от которых першит в горле.
Соседи по купе попались тихие: молодой парень сразу уснул с курткой на лице, женщина средних лет читала журнал и время от времени шелестела страницами. Никто не заговаривал — и это было к лучшему. Лариса не была уверена, что сможет говорить: уже пару часов ей мешал в горле тяжёлый ком.
Сорок один год. В этом возрасте вроде не едут к сестре с трясущимися руками, чтобы… чтобы что? Поговорить? Попросить прощения? Она сама толком не могла это назвать.
За окном пошли поля, потом редкие деревья. Осень в этом году выдалась тёплой, деревья упрямо держали жёлтые и рыжие листья. Лариса смотрела и вспоминала Галю в детстве — светловолосую, серьёзную, всегда с книжкой. Младшая на четыре года, зато держалась как старшая. Никогда не плакала на людях — даже когда умерла мама.
Лариса тогда плакала — сначала, а потом вдруг перестала. А Галя не плакала совсем, только разливала на поминках чай, собирала тарелки и держалась прямо. Это странно разозлило Ларису, и потом, много раз вспоминая ту злость, она стыдилась её. Ну и что, что не плакала — может, у неё горе было внутри, а не снаружи.
Она открыла термос — машинально — и почувствовала резкий мятный запах. Сразу закрыла.
В Калинов поезд пришёл в полдень. Небольшой вокзал с облупленной штукатуркой, две скамейки, на одной старуха с авоськой кормит голубей. Галя не встречала — так и договаривались, идти было всего минут двадцать пешком. Но, выходя из вагона, Лариса всё равно оглянулась: на перроне были только носильщик и двое с баулами.
Город почти не изменился: те же пятиэтажки, та же булочная на углу — только вывеска цветастая, с завитушками, вместо простого «Хлеб». Запах, правда, остался прежним — тёплый, мучной. Лариса остановилась, вдохнула и неожиданно подумала: было бы проще зайти, купить батон и уехать обратно, так и не дойдя до Садовой.
Но тогда зачем она вообще ехала.
Дом на Садовой стоял как стоял: серый двухэтажный, палисадник с осенними цветами, занавески на Галиных окнах задвинуты.
На звонок долго никто не отвечал. Когда Лариса нажала второй раз, из-за двери донеслось:
— Иду.
Замок повозился, дверь открылась, и они оказались лицом к лицу.
— Приехала, — сказала Галя.
— Приехала.
Сестра почти не изменилась — разве что морщин вокруг глаз больше и волосы коротко подстрижены. Смотрела, как всегда, прямо и чуть настороженно, будто ждала подвоха.
— Ну заходи.
В квартире пахло варёной картошкой. В прихожей висело мужское тёмно-синее пальто.
— Бориса, — сказала Галя, заметив её взгляд. — Забыл, когда уходил. Я всё не соберусь убрать.
Прихожая была та же: обои в цветочек, полка с ботинками, кривоватое зеркало, в которое они когда-то по очереди смотрелись перед школой.
— Чай будешь? — крикнула Галя из кухни.
— Я взяла термос. С мятой. Если ты ещё пьёшь.
— Пью.
Кухня была маленькая, с белой клеёнкой и геранью на подоконнике — потомком той самой, которую мама когда-то принесла с работы, завернув в газету.
— Герань всё та же, — сказала Лариса.
— Уже третье поколение, — ответила Галя. — Я не считала.
Помолчали. Галя достала чашки — себе налила из чайника, Лариса — из термоса.
— Ну, — сказала Галя, глядя прямо, — рассказывай.
— Что рассказывать?
— Зачем приехала. Семь лет не ехала, а теперь приехала. Значит, что-то случилось.
Лариса обхватила кружку руками, ощутив, что чай горячий, а Галя свой заварила заранее и не стала ждать её. Это глупо, но отчего-то было обидно.
— Ничего не случилось. Просто приехала.
— Просто приехала, — повторила Галя, и в голосе прозвучала тихая усмешка.
Обедали той самой картошкой — с солёными огурцами и хлебом. Лариса неожиданно для себя ела быстро, жадно, словно только сейчас заметила, как проголодалась. Галя — как всегда аккуратно, отрезая хлеб маленькими кусочками.
— Наложи ещё, — сказала Галя.
— Спасибо. Вкусно.
— Ничего особенного. Просто картошка.
— Нет, правда вкусно.
Галя посмотрела на неё внимательно, как будто проверяя, не насмешка ли это, потом коротко кивнула.
Тёплое чувство возникло не от самой картошки — от того, что Галя приготовила и посадила её за стол, без оговорок и уколов. Может, сейчас это было максимум, на который можно рассчитывать.
— Галь, — тихо сказала Лариса, — ты на меня злишься.
Галя отложила вилку, посмотрела в окно.
— Я уже давно не злюсь, — ответила она. — Я просто… не понимаю, зачем ты приехала. Ты позвонила в воскресенье и сказала: «Я в субботу приеду». Я сказала «хорошо», а «зачем» ты не объяснила, и я не спросила.
— Потому что знала, что ты скажешь: «незачем».
— Может, и сказала бы.
После обеда Галя ушла по делам в библиотеку, оставив Ларису одну.
Она немного посидела за столом, потом прошлась по комнатам. Вещи небогатые, но аккуратные. На полке ровными рядами стояли книги — классика, история, несколько современных романов в мягких обложках. На комоде — фотография в облупленной рамке: мама лет тридцати, смеётся, рядом серьёзная маленькая Галя, и сама Лариса с мороженым, прижимающимся к ней обеими руками.
Мама на этой фотографии смеялась так, что казалось — в тот момент всё было хорошо.
Из угла вылез кот — тёмный, круглоглазый, потянулся дугой и внимательно посмотрел на неё.
— Привет, — сказала Лариса.
Кот обнюхал её туфли, сел рядом и деловито начал умываться.
— Ты прав, — тихо сказала она. — Проверил — и занялся своими делами.
Когда Галя вернулась и увидела Чижика у неё на коленях, удивлённо подняла брови:
— Ого. Он не ко всем идёт. Борису шипел.
— Может, учуял, что я тихая.
— Или ты его не боишься.
Галя впервые за день слабо улыбнулась.
Вечером они наконец заговорили по‑настоящему.
Лариса рассказала, как семь лет назад, на третий день после похорон, сказала Гале, что та никогда не умела любить. Они тогда вдвоём убирали после поминок, и Лариса произнесла это тихо, но чётко — как фразу, которая долго сидела внутри.
— Я помню, — сказала Галя. — Я потом долго думала об этом.
— И?
— И поняла, что ты говорила про себя. Так легче — сказать другому.
У Ларисы сжалось в груди.
— Может, — сказала она. — Наверное.
— Я не чтобы уколоть, — добавила Галя. — Просто так было. Мама умерла, и мы обе не знали, как с этим быть. Ты кричала, я молчала. Это не значит, что кто‑то любил больше.
— Я знаю, — сказала Лариса. — Прости.
Галя долго смотрела на неё, потом отвела взгляд к тёмному окну, за которым дрожал жёлтый фонарь.
— Я слышу тебя, — произнесла она. — Этого пока достаточно.
Слово «пока» не было ни обещанием, ни отказом.
Из старых обид наружу выходили далеко не все — какие‑то так и оставались лежать где‑то внутри.
— Помнишь, ты не приехала на мою свадьбу с Борисом? — спросила Галя.
— Помню.
— Почему?
Лариса помолчала.
— Завидовала, — сказала наконец. — Тому, что ты умеешь начинать заново. Я тогда с Андреем только что разошлась, Митя маленький, всё рушилось. А ты — второй раз, и так спокойно, будто не страшно.
— Мне тоже было страшно, — тихо ответила Галя. — Просто я не говорила.
Они обе оказались людьми, которые не умеют просить и не умеют вовремя говорить, поэтому и сидели сейчас здесь, после семи лет молчания.
Ночевала Лариса в гостиной, на старом диване под маминым клетчатым пледом. За стеной тихо шелестели страницы — Галя читала, как когда-то читала мама по вечерам на кухне, пока они делали уроки.
Утром на столе стоял уже не мятный чай, а крепкий кофе, хлеб, масло и густое варенье из чёрной смородины.
— Тамара приносит каждый год, смородины у неё море, — объяснила Галя.
Молчание за завтраком было уже другим — не натянутым, а просто утренним. За окном серело, пела одна настойчивая птица.
— Дрозд, — сказала Галя. — Он не в курсе, что осенью петь уже не положено.
Термос с мятным так и стоял в стороне, с еле заметным ободком от чашки.
— Надо вылить, — сказала Лариса.
— Потом, — ответила Галя. — Допей кофе сначала.
До вокзала они пошли вместе — Гале всё равно нужно было в аптеку. Шли мимо булочной с тем же тёплым запахом хлеба, по тротуару, где дворник сгребал листья.
— В следующий раз привези Митю, — сказала Галя. — Хочу посмотреть, какой он стал. В тот раз он за тебя держался и всё.
— Привезу. Летом, может.
— Летом хорошо. У нас тут речка, Тамара пирог испечёт.
— Он пироги любит.
— Значит, привезёшь.
У входа на вокзал они остановились.
— Ну, езжай, — сказала Галя.
— Еду.
Обнялись — коротко, неловко, но по‑настоящему. Галя пахла кофе и чем‑то простым, домашним.
— Позвони, как приедешь, — сказала она. — И телефон не теряй.
— Он сломался.
— Один и тот же телефон семь лет не ломается.
В её голосе опять мелькнула та самая тихая усмешка, но теперь она не ранила.
— Куплю новый, — пообещала Лариса.
— Купи. Какой хочешь.
Галя развернулась и пошла к аптеке, не оглядываясь — и это было уже нормально.
Поезд был через сорок минут. В зале ожидания Лариса села у окна, достала термос. Мятный запах почти выветрился, осталась только слабая, знакомая нота.
Она налила в крышку, отпила холодный, слегка горьковатый чай и вдруг поняла, что допивает не только его.
В вагоне напротив женщина вязала что‑то синее, а за окном мелко моросил осенний дождь — тот, который идёт не сильно и не слабо, просто есть.
Лариса откинулась на спинку, закрыла глаза. Где‑то в маленьком городе на Садовой горела лампа над книжной полкой, герань стояла на подоконнике, кот Чижик грелся у батареи, и сестра читала в тишине.
Это тоже было что‑то. По‑честному — немало.
Поезд шёл домой.
Благодарю за прочтение, подписку, лайки и добрые комментарии! 💖