– Что ты сказал? – переспросила Катя.
Голос спокойный. Холодный. Она не дрожала. Стояла посреди своей кухни – светлой, уютной, отремонтированной её руками и на её деньги. Руки не замерли. Она специально взяла чашку и сделала глоток. Показать, что её не пробить.
Максим сидел за столом. Красивый. Ухоженный. В идеально выглаженной рубашке. Каким она его полюбила – за эту картинку, за гладкость, за обещание надёжности. Он откинулся на стуле, будто разговор о погоде.
– Я сказал, мама считает: раз мы женимся, квартира должна быть общей. Переоформишь на меня. Или хотя бы сделаешь совладельцем.
Катя поставила чашку. Не звякнула – поставила твёрдо.
– Квартира моя. Я её получила до тебя. И до твоей мамы. И до всех претензий, которые вы вдруг решили предъявить.
Максим пожал плечами. Легко. Как будто не имущество обсуждают, а меню в столовой.
– Мама переживает. Всякое бывает. Если разойдёмся, я останусь ни с чем.
Катя усмехнулась. По-настоящему усмехнулась, без улыбки.
– Ни с чем? Максим, ты вообще с чем пришёл? У тебя была однушка в области. Мамина. И кредит на старенькую «Киа». Ты пришёл в мою квартиру, в мой ремонт, на мою территорию. И теперь говоришь, что можешь остаться ни с чем? Так ты и так ни с чем. Ты сюда пришёл. Не ты пригласил.
Он нахмурился. Улыбка сползла.
– Кать, зачем ты так? Мы семья.
– Семья – это когда уважают чужие границы. А вы с мамой решили, что моя квартира – это ваш законный приз за то, что ты на мне женишься. Ты в курсе, как это называется?
Он молчал.
– Альфонс, – сказала Катя спокойно, глядя прямо в глаза. – Знаешь, в России и в мире всегда презирали альфонсов. Больше, чем жриц любви. Потому что те хотя бы не притворяются. Они говорят: я делаю это за деньги. А альфонс говорит о любви. Шепчет нежности. Клянётся в вечной верности. А сам просто хочет что-то приобрести. Квартиру, например.
Максим встал. Щёки горели.
– Ты меня сравниваешь с…
– Сравниваю, – перебила Катя. – Потому что поведение одинаковое. Твоя мама зачем звонила мне вчера? Сладким голосом рассказывала, как мы будем жить все вместе, как она поможет с детьми, какой уютный дом у нас будет. А сегодня ты приходишь и говоришь: «Отдай квартиру». Где любовь, Максим? Я что-то не вижу.
Он подошёл ближе, попытался взять её за руку. Она убрала руку.
– Кать, ну хватит. Мама просто боится, что если что-то пойдёт не так…
– А почему ты должен уйти с чем-то, если что-то пойдёт не так? – перебила она. – Объясни мне логику. Ты вносишь в брак что? Душу? Любовь? А я вношу квартиру. И это равные вклады, да? Почему при разводе ты должен получить половину того, что создала я? Ты что, награду за с....с получаешь? Извини, но тогда это называется совсем по-другому.
Максим побледнел.
– Ты невыносима, когда такая.
– А ты жалок, когда такой, – ответила Катя без тени сомнения. – Я тебя люблю, да. Или любила. Но сейчас я вижу, что происходит на самом деле. Меня хотят использовать. Обокрасть банально. Твоя мама уже прикинула, как будет жить в моей квартире, а ты ей подыгрываешь.
– Она просто заботится обо мне!
– О тебе? Или о себе? – Катя села на стул, скрестила руки. – Давай посмотрим правде в глаза. Твоя мама хочет переехать в Москву. За её счёт это нереально. А тут я – с квартирой. Идеальный вариант. Только я, видите ли, должна ещё и радоваться, что меня обдирают как липку.
Максим сел напротив. Руки дрожали.
– Я не хочу тебя обдирать.
– Тогда скажи маме: нет. Скажи: квартира Катина, я там живу по её приглашению, и никаких переоформлений не будет. Скажи – и посмотрим, как она отреагирует.
Он опустил глаза.
– Она расстроится.
– А меня тебе не жалко? Меня расстраивать можно?
Тишина. Тяжёлая, как свинец.
Максим молчал. Катя ждала. Минуту. Две. Потом встала.
– Я поняла. Свадьбы не будет. Ни завтра, ни через месяц, ни через год. Потому что я не выйду замуж за человека, который считает нормальным отжать у невесты квартиру по маминой указке.
– Катя! – он вскочил. – Ты всё ломаешь!
– Это вы с мамой всё сломали, – ответила она спокойно. – Я просто поставила диагноз. Мне нужен муж, а не альфонс. И уж точно не семья, которая смотрит на моё имущество как на дармовую халяву.
Она прошла к входной двери. Открыла её.
– Выходи.
– Кать…
– Выходи, Максим. Поговорим, когда поймёшь, что такое уважение. Если поймёшь вообще.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Потом медленно вышел в коридор. На пороге обернулся.
– Ты пожалеешь.
– О чём я пожалею? О том, что сохранила своё имущество и не пошла скитаться по вокзалам - смешно, – ответила Катя и закрыла дверь.
Она прислонилась спиной к косяку. Сердце колотилось. Но не от страха. От злости. От обиды, которая превратилась в сталь.
Зазвонил телефон. Елена Сергеевна, мама Максима. Катя взяла трубку.
– Настенька, милая, я слышала, вы поссорились. Давай встретимся, поговорим по-женски…
– Елена Сергеевна, – перебила Катя. – Давайте без «милая». Я не ваша милая. И я только что выгнала вашего сына. Потому что вы решили, что моя квартира – это ваш семейный актив. Это не так.
– Девочка, ты неправильно поняла…
– Я всё правильно поняла. Вы хотите переехать в Москву. У вас нет денег. И вы решили, что я оплачу этот переезд своей квартирой. А сын ваш – просто инструмент. Или вы думаете, я не вижу?
Свекровь замолчала. Потом голос стал жёстче.
– Ты слишком много о себе думаешь.
– А вы слишком мало. Всего хорошего.
Катя сбросила вызов. Заблокировала номер.
Потом набрала подругу Дашу.
– Всё, привет. Свадьба отменяется. И жених отменяется.
– Что случилось?
– Обычная история. Меня хотели развести на квартиру. Альфонс с мамочкой.
Даша присвистнула.
– А ты?
– А я сказала, что альфонсов презирают больше, чем жриц любви. Те хоть честные. А эти – про любовь поют, а сами за квадратными метрами охотятся.
– И он?
– Ушёл. Обещал, что я пожалею. Ага. Сейчас. Прямо очень.
Они проговорили полчаса. Катя чувствовала себя странно – пусто, но спокойно. Дом снова был только её. Никто не требовал, не уговаривал, не подсовывал договоры с мелким шрифтом.
Через три дня Максим позвонил с незнакомого номера.
– Кать, давай встретимся. Я всё понял.
– Что ты понял?
– Что вёл себя как дурак. Мама… она неправа. Я скажу ей.
– Скажешь? Максим, ты уже обещал. И что в итоге? Вы с мамой реально думали, что я не замечу?
– Это она придумала.
– А ты подписал. Ты. Своей рукой. Потому что тебе удобно, когда мама решает всё за тебя.
Он молчал.
– Знаешь, – продолжила Катя, – я смотрела на твоих друзей. Нормальные мужики. Сами квартиры купили, сами решают, сами за себя отвечают. А ты – мамин мальчик. Я не хочу быть второй мамой. И уж точно не хочу, чтобы моя квартира стала наградой за твою постель. Неравноправно как-то получается. Я вношу имущество. А ты что вносишь?
– Любовь, – тихо сказал он.
– Любовь, которая заканчивается, когда мама скажет «отдай квартиру»? Спасибо, не надо.
Она положила трубку.
Через неделю Катя поменяла замки. На всякий случай. Максим забрал свои вещи – приехал с другом, молча сложил в пакеты, ушёл. Ни слова. Ни попытки обнять.
Елена Сергеевна больше не звонила.
Катя сидела в своей кухне, пила кофе и думала. Она не жалела. Она любила Максима – того, каким он был первые полгода. Внимательного, нежного, заботливого. Но того Максима, видимо, не существовало. Был только этот – с мамой под боком и с мыслью «а не отжать ли квартирку?».
Она посмотрела в окно. Двор, деревья, дети на площадке. Ей было тридцать. Не старуха. Жизнь продолжалась.
И в следующий раз она будет смотреть не на улыбку и не на рубашку отглаженную. Она будет смотреть, кто перед ней – мужчина или мальчик, который ищет, где бы пожирнее пристроиться.
А квартиру она никому не отдаст. Ни за какую любовь.
Потому что настоящая любовь не требует расписок на недвижимость