Середина июля в тот год выдалась аномально холодной. Вода в реке приобрела цвет запекшейся крови, а течение, которое интернет-карты обещали сделать «спокойным», казалось тягучим и противоестественно тихим. На третий день пути, когда мы вошли в узкую протоку, зажатую между мертвыми ольхами, на мир опустился Саван.
Это не был обычный туман. Плотная, серая взвесь пахла не речной свежестью, а разрытой землей и застоявшейся в склепе сыростью. Мы бросили якорь, потому что реальность вокруг просто перестала существовать: исчезли берега, исчезло небо, осталась только наша лодка, качающаяся на невидимой глади.
— Ты слышишь? — одними губами спросил мой друг. Его лицо в этом свете казалось мертвенно-бледным.
Из белого безмолвия со стороны левого берега донесся смех. Это был звук, от которого волосы на затылке зашевелились сами собой: в нем не было ритма человеческой радости, только механическое подражание ей. Затем послышались голоса. Они были странно резонирующими, будто говорили не люди, а пустые кувшины.
— Смотри, какая плоть, — прошелестел один голос совсем близко. — Теплая. Соленая.
— Мой тоже был таким, — ответил второй. — Пока не привык к илу. Теперь он не хочет смотреть на меня. Отворачивается.
Вода у борта лодки тихо хлюпнула. Мы замерли, боясь пошевелиться. В паре метров от нас из тумана начали проступать очертания. Это не были девушки. Скорее, это были длинные, неестественно белые тени. Их движения в воде были ломаными, дергаными, словно у марионеток с перебитыми суставами.
Они подплыли вплотную. Я кожей чувствовал исходящий от них ледяной жар. Одна из них — та, что побольше — положила руку на борт лодки. Я не видел ладони, но видел, как черная резина прогнулась под весом чего-то тяжелого и холодного. По лодке пошла вибрация, похожая на тихое, утробное мурлыканье.
— Парни нас не замечают, — вздохнула «девушка», и в её голосе послышался скрежет костей. — Все они такие. Смотрят сквозь нас, пока мы не затянем их в глубину, чтобы они наконец разглядели наши лица.
В этот момент лодка резко накренилась. Из воды высунулась тонкая, бесконечно длинная кисть с синеватыми ногтями и вцепилась в край. Мой друг зажмурился и начал беззвучно молиться. Смех повторился — теперь уже прямо у него над ухом. А потом всё стихло. Тени скользнули вниз, и мы услышали, как они уходят на глубину, но не с плеском, а с тяжелым гулом, будто в воду сбрасывали мешки с песком.
Когда туман рассеялся — так же внезапно, как и появился — мы обнаружили себя посреди бескрайнего гнилого болота. Левый берег, до которого было не меньше двухсот метров, представлял собой стену из черного камыша, растущего прямо из трясины. Там не было ни тропинок, ни твердого дна, на котором мог бы стоять человек.
Но самое страшное мы заметили позже.
На борту нашей резиновой лодки, там, где лежали невидимые руки, остались черные, липкие отпечатки ладоней. Они не оттирались водой и пахли тиной и старой смертью.
А когда мы вернулись домой, наши подруги и близкие действительно перестали нас «замечать». Они смотрят на нас, но их глаза скользят мимо, словно на нашем месте пустота. Кажется, те купальщицы не просто напугали нас — они пометили нас как свою будущую добычу, забрав часть нашей связи с миром живых. И теперь, закрывая глаза, я каждый раз слышу плеск воды в тумане и тихий шепот: «Скоро ты посмотришь на меня...»