К масленице Платон приехал. Привёз конфеты, баранки, чай. На нём была кожаная куртка, новая, блестящая, а внизу те же тяжёлые рабочие ботинки, которые он таскал всю жизнь. Куртка с ботинками смотрелись нелепо, будто чужая вещь на своём человеке. Я посмотрела, ничего не сказала, но он перехватил мой взгляд и одёрнул полу.
Первую часть читать здесь.
– Вика подарила. На день рождения.
За чаем показал фотографию с телефона: Виктория в солнечных очках, загорелая, на фоне моря. Он показывал, кажется, не подумав, кому. Я посмотрела на море, на очки, на загорелые плечи невестки и почему-то подумала про свой пуховик с чужим запахом. Вот, значит, на какие деньги — и куртка, и море.
После его отъезда я впервые не стала убирать за ним посуду. Поставила тарелку в раковину и ушла в сени, сесть на скамейку. Раньше такого не было, я всегда убирала за всеми, всю жизнь. А тут не захотелось. Поймала себя на этом и подумала: что же это я?
На почте, куда ходила за пенсией, стояла женщина в платке, говорила громко, на всю очередь:
– Расприватизировала, и слава богу! Дети бы растащили. Государству отдала — и спи спокойно.
Я запомнила это слово. Не знала, что так можно. Спросить не решилась, но оно засело, как то, что сказала Клавдия Ильинична осенью.
– Мам, дай ещё месяц, – говорил Платон по телефону. – У них там договор.
Никакого договора не было. Вера сказала: берут наличкой, конвертом.
В марте, когда дорогу расчистили после последних метелей, я поехала в город. Не позвонила Платону, он бы снова сказал «потерпи» или не ответил вовсе. Собралась за ночь: пуховик, валенки, паспорт. Автобус уходил затемно, я сидела у окна и думала не о том, что скажу, а о том, что давно уже всё решила, — просто не давала себе это признать.
Дверь в квартиру открылась не сразу. За ней стоял парень в трусах и майке, босой, с сигаретой в зубах. Из глубины тянуло кислым, пивом, чем-то жареным, чем-то ещё, чему я не знала названия. Мне в лицо пахнуло так, что я отступила на шаг.
– Вам кого? – спросил парень, прищурившись.
– Это моя квартира, – сказала я.
Он хмыкнул и крикнул куда-то вглубь:
– Свет, тут бабка какая-то!
Из комнаты вышла девица, в халате, растрёпанная, с телефоном в руке. Она посмотрела на меня, как на таракана, который залез не в тот угол.
– Мы заплатили, бабуля. Иди к сыну, разбирайся.
Я вошла. Не спросила разрешения, потому что спрашивать разрешения в собственном доме — это уже за гранью. Прошла по коридору: обои в прихожей отклеились по шву, половик, который я стелила, скомкан в углу и залит чем-то бурым. На кухне посуда горой, на столе пустые бутылки, пепельница из блюдца. Мои занавески, белые, с мережкой, которые я шила сама, серые от копоти, одна оборвана. Шкаф сдвинут, на линолеуме свежие борозды, будто тащили волоком.
Я набрала Платона. Гудок, второй, третий. «Абонент не отвечает». Ещё раз. То же самое.
Девица курила на кухне и смотрела на меня с усмешкой. Парень включил телевизор на полную, видимо, чтобы показать, кто тут хозяин.
Я зашла в спальню. Кровать чужая, надувной матрас на полу, постельное бельё, которого я никогда не видела. Мой комод задвинут к стене, ящики открыты. В верхнем ящике, среди чужих футболок и зарядок, я нашла свой платок — шерстяной, серый, с бахромой, который забыла на вешалке осенью. Он был скомкан, засунут в угол, на нём лежал чей-то пакет с чипсами. Под платком, в том же ящике, лежала папка с документами на квартиру. Мои документы. Платон даже не потрудился их убрать, спрятать, перенести к себе. Потому что для него это была не мамина квартира, а товар, который приносит деньги конвертом.
Я развернула платок, расправила его, сложила аккуратно и положила в сумку. Папку с документами туда же. Руки не дрожали, пальцы двигались спокойно, как будто я всю дорогу в автобусе репетировала именно это.
Вызвала участкового, Вера помогла, у неё давно был записан номер. Он пришёл через час, увидел паспорт и документы, кивнул. Жильцы без договора, без регистрации — незаконно.
Парень начал было говорить про «мы платили вашему сыну», но участковый поднял ладонь. Собрались быстро. Девица на пороге обернулась:
– Сын ваш козёл, бабуля.
Я промолчала. Не потому, что нечего было ответить, а потому, что отвечать ей было пустое.
Когда дверь закрылась, я прошлась по квартире. Тихо, только вентиляция гудит в ванной. Обои ободраны, занавеска на одной петле, на полу — след от мокрого стакана.
Я села на табуретку, достала из сумки папку с документами и паспорт. Постучала ногтем по столу, раз, другой. Потом встала и пошла в МФЦ.
Заявление на расприватизацию приняли в тот же день. Женщина за стойкой спросила: «Вы уверены? Это необратимо». Я кивнула.
Платон позвонил вечером, видно, жильцы всё-таки до него дозвонились. Приехал на следующее утро, бледный, в кожаной куртке, которая так не шла к его рабочим ботинкам. Стоял в прихожей, в моей прихожей, которая уже была не совсем моя, и повторял:
– Мам, что ты наделала. Мам. Ты хоть понимаешь? Это же квартира. Это же наше всё.
– Ваше? – переспросила я.
Он замолчал. Наклонил голову, как делал с детства, когда не находил слов, и стоял так, сгорбившись, похожий на себя маленького, когда провинился и ждёт, что простят.
– Потерпи немного, – сказала я ему его же словами. Тихо, спокойно, как он мне говорил осенью, зимой и весной.
Бумаги прошли к лету. Квартира отошла городу, Вера рассказывала, что туда заселили молодую семью по программе, тихие, вежливые.
Платон звонит. Я вижу его имя на экране, но не беру трубку. Виктория ушла к своим родителям, без квартиры, без конвертов оказалась не нужна. Платон, говорят, живёт на съёмной, один. Не знаю, правда ли. Не спрашиваю.
Я живу в деревне. Шиповник зацвёл у забора, Клавдия Ильинична приходит за вареньем, хотя у самой в погребе полки ломятся. Платок я постирала, высушила на верёвке между яблонями — он пахнет только мылом и воздухом, и это первая вещь за долгое время, которая снова стала моей.
Жалею ли? Бывает, ночью. Но потом вспоминаю надувной матрас на полу моей спальни и пакет с чипсами на моём платке — и жалость уходит.
Правильно я сделала, что отписала квартиру государству, — или назло себе наказала?