Зинаида Петровна перехватила её на лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом – маленькая, в клетчатом платке поверх халата, с аптечным пакетом, прижатым к груди. Из-под шлёпанцев у неё выглядывали шерстяные носки в полоску.
– Галочка, постой.
Галина опустила сумку на широкий подоконник. Хлеб и пучок морковки выглянули из-за края. На подоконнике лежала чья-то забытая газета, сложенная вчетверо, и стояла пустая банка из-под оливок – кто-то держал в ней окурки, но давно.
– Я тебе давно хотела сказать. Да всё неловко было. А уже неделю не сплю. Не моё, конечно, дело.
– Что случилось, Зинаида Петровна?
Старушка глянула вверх, на пролёт, будто там кто-то мог стоять. Никого. Батарея сипела. У двенадцатой под дверью стояли мокрые боты – тёмно-синие, мужские, с налипшей снеговой кашей.
– Стенка у нас тонкая, Галочка. Между моей спальней и вашей кухней. Я раньше и не замечала. А сон стал плохой. Сердце. Лежу и слышу всё.
– Что слышите?
– Муж твой. Сергей. Последнюю неделю он по ночам встаёт. Идёт на кухню с телефоном. Говорит тихо, но мне в стену слышно каждое слово. И одно имя всё время. Вера. Вера.
Галина моргнула. Рукоятки сумки врезались в ладонь, и морковка ткнулась ей в бедро через полиэтилен.
– И говорит мягко, понимаешь. Как с ребёнком. И смеётся тихо. И сегодня опять полночи. Я бы тебе не сказала, только у матери моей так было. Отец со второй по телефону. Мать молчала. И сорок лет у неё это в груди сидело. Пока не вынесли.
В подъезде пахло побелкой и кислым молоком. С улицы тянуло оттепелью и бензином. Под лестницей урчал чей-то холодильник – у Бобковых стоял в прихожей, кухня маленькая.
– Спасибо, – сказала Галина. – Я разберусь.
Улыбка получилась бумажной. Зинаида Петровна кивнула, поправила платок и пошла вниз – маленькими шагами, держась за перила. Пакет с аптечным крестом тихо хлопал её по бедру.
Галина поднялась к своей двери. Постояла на коврике. Ключи в кармане стукнулись друг о друга.
Вера.
Сергею шестьдесят два. Ей пятьдесят восемь. Расписались в августе восемьдесят восьмого – тридцать восемь лет назад. Двое сыновей, взрослые, в Ярославле и Петербурге. Внучка в пятом классе, Катя, играет на скрипке плохо, но старается. Квартира в панельке на окраине Костромы, три комнаты, книги до потолка. Галина двадцать два года реставрировала старые книги в областной библиотеке. Сергей тридцать лет отработал инженером на мебельной фабрике, второй год как на пенсии, возится с рассадой в феврале на подоконнике и читает «Петра Первого» по третьему разу.
Какая ещё Вера.
Ключ повернулся в замке.
Муж сидел на кухне. В клетчатой рубашке, в очках, с газетой. Синий огонёк под чайником. Пахло лавровым листом – утром она варила бульон – и слабо керамикой, нагретой плитой.
– Галь, морковку достала?
– Достала.
Она разгружала сумку и смотрела на его затылок. Седина короткая, ёжиком, с пробитой лысинкой на макушке. Он сам подстригался машинкой раз в месяц, на табуретке, стелил газету под ноги. Спина прямая – заводская привычка: на фабрике носил чертежи в тубусе, за тридцать лет научился не горбиться, иначе тубус давит. Руки в мелкой сетке, между большим и указательным на правой – коричневое пятно размером с пятикопеечную монету. След от расплавленного пластика, уронил паяльник на сборке в девяносто первом.
Она знала каждую его деталь. Как свои книги.
Ужинали молча. По телевизору шла передача про сад в Гатчине, её любимая, но она не смотрела. Сергей съел две добавки бульона, сказал «вкусно». Помыл за собой тарелку. Сел читать.
Легли в одиннадцать. Он выключил свою лампу первый. Она – через пять минут.
Она лежала на своей стороне, лицом к стене, и слушала его дыхание. Он спал легко, как в молодости. Ровно. Как будто ничего.
***
В два с чем-то он встал. Она не шевельнулась. Тапочки, коридор, дверь кухни. Тихий щелчок телефонной зарядки от розетки.
Полоса жёлтого света под кухонной дверью.
Она встала. Босиком по холодному линолеуму. Подошла не к самой двери – к той же стенке, за которой Зинаида Петровна, наверное, сейчас тоже не спала.
За дверью был голос. Тихий, мягкий. Слов она не разбирала, только интонацию. Он говорил долго. Замолкал. Потом снова. Один раз засмеялся – коротко, горлом, как смеялся над её шутками в первые годы.
И она услышала:
– Вера, вы поспите, ладно?
Не «Верочка». Не «Верунь». А «Вера» и «вы».
И ещё – после паузы, ещё тише:
– Я буду. Я всегда буду.
Галина вернулась в постель. Лежала и не закрывала глаз до рассвета. В шесть за стенкой щёлкнул выключатель у Зинаиды Петровны. Старушка тоже встала.
Утром Галина поехала на работу.
Библиотека занимала второй этаж купеческого дома на улице Симановского – жёлтая штукатурка, лепнина над окнами, толстые стены. В реставрационной всегда было холодно и пахло столярным клеем, пылью и слабо уксусом – им чистили кожу переплётов. Галина двадцать два года работала с книгами, у которых рассыпались блоки и отходили форзацы. На ощупь отличала бумагу шестидесятых от бумаги восьмидесятых. Знала, какой нитью шили блоки до войны и какой после – синтетической, которая резала кожу, если неаккуратно.
Сегодня перед ней лежал «Евгений Онегин» восемьсот тридцать седьмого года. Прижизненный. Форзацы отошли. Корешок надломлен. По-хорошему надо было вызывать специалиста из Ярославля, но денег не было, и начальник сказал: Галь, попробуй сама, только осторожно.
Она сидела и смотрела на свои руки.
Август восемьдесят восьмого. ЗАГС на Советской. Жарко. Её голубое крепдешиновое платье – покупала в ярославском ГУМе, сто десять рублей, отложили зарплату. Его серый костюм. Свидетели – Лёнька, брат Сергея, и Танька, её подруга с восьмого класса, которой уже три года как нет. Лёнька держал Таньку под локоть, и Танька потом ворчала: лапшу он на меня вешал, думал, клюну.
И регистраторша.
Галина закрыла глаза.
Женщина в возрасте. Не старая, но и не молодая – тогда ей было лет сорок. Синий жакет с глухим воротом. Нитка жемчуга на шее – крупная, в два ряда, с серебряной застёжкой посередине. Тёмные волосы в низкий пучок. Кольцо с гранатом на безымянном правой руки.
Когда она посмотрела на Сергея – в тот момент, как подняла журнал регистрации и сказала: «Жених – Сергеев Сергей Владимирович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения» – что-то дрогнуло в её лице. На секунду. Галина тогда подумала: нервничает. Конец дня, устала. Или просто смотрит по-своему.
Она сказала им: «Живите долго. Долго живите, пожалуйста». И запнулась. В стандартном тексте этого не было – стандартный текст Галина знала, у неё тётка работала в ЗАГСе в Нерехте.
И имя. Перед церемонией регистраторша представилась.
Вера Николаевна.
Галина точно вспомнила. Потому что Танька потом в «Жигулях» Лёньки сказала: «Вера Николаевна, Надежда Николаевна, Любовь Николаевна – все три сестры у нас в ЗАГСе работают?» И они смеялись. Лёнька поперхнулся шампанским.
Галина открыла глаза. «Онегин» лежал перед ней, серо-жёлтый, пах пылью и чем-то ещё – табаком, может. В пятидесятые его хранили у курящего хозяина.
Она встала. В бухгалтерии подписала ведомость. А потом свернула не на архивный склад, а к лестнице – и вышла на улицу.
До ЗАГСа десять минут пешком. Небо над Костромой висело серое, низкое. Снег с грязью под ногами. Она шла мимо Сусанинской площади, мимо каланчи, мимо торговых рядов – и думала о том, как странно устроено: можно сорок лет прожить рядом с человеком и не знать одного имени. Того, с которым он просыпается.
В ЗАГСе стояли две пары с шариками. Невеста поправляла фату и косилась в большое зеркало у двери – то же самое, в котором когда-то Галина видела себя в голубом. Жених сбоку теребил галстук, руки у него дрожали. Фотограф в куртке с заклеенным скотчем рукавом кричал из коридора: «Улыбаемся! Улыбаемся!»
Регистраторша в окошке – не та, другая, молодая, лет тридцати пяти – смотрела в монитор.
Галина подошла.
– Скажите. У вас раньше работала Вера Николаевна. Я не помню фамилию. Нас расписывала в восемьдесят восьмом.
Женщина в окошке, в больших очках в чёрной оправе, посмотрела внимательно. Помолчала.
– Вера Николаевна Хромова?
– Наверное.
– А что вы хотели?
– Мне нужно её найти. По одному семейному вопросу.
Женщина в окошке помолчала ещё.
– Она работала до две тысячи шестого. Потом на пенсию.
– А сейчас где?
– Вы её родственница?
– Знакомая.
Очкастая женщина покачала головой, не глядя.
– Адреса не дам, извините. Это данные.
– Понимаю. Спасибо.
Галина вышла на крыльцо. Стояла. Смотрела, как молодые собираются фотографироваться на ступенях, хотя не расписались ещё. Невеста улыбалась на минус два градуса ветра.
Галина пошла обратно.
В реставрационной уже сидела Раиса Семёновна – библиотекарша за семьдесят, с очками на цепочке и жёлтой эмалированной кружкой. Пила чай из пакетика. Она приходила не каждый день – только когда нужно было сверить старые каталоги.
– Галя, ты куда пропадала? Ведомость надо подписать.
– Подпишу, – сказала Галина. Села напротив. Взяла свою кружку – синюю с трещиной по ободу, но не текущую. Налила кипятка. Опустила пакетик. Помолчала.
Раиса Семёновна следила за ней глазами.
– Ты какая-то сегодня.
– Рая. Вы ведь в культпросветучилище учились в шестьдесят седьмом?
– Ну. В шестьдесят шестом поступила, в семидесятом закончила.
– Вера Хромова – не ваша однокурсница?
Раиса Семёновна замерла с ложкой над кружкой. Сахар тонкой струйкой посыпался обратно в пакет.
– А ты откуда Веру знаешь?
– Она нас с Сергеем расписывала.
– А-а. Да, она в ЗАГСе сколько отработала. Сорок лет. – Раиса Семёновна ссыпала остаток сахара в чай, помешала. – Мы с ней на одной парте сидели два года. Потом в общаге в одной комнате. Она девочка деревенская была, из Красного Села. Тихая. У неё какая-то тёмная история была, она никогда не рассказывала. Я один раз спросила: ты плакала ночью? Она сказала: мне сон приснился. И всё. Сорок лет я её знаю, а толком ничего не знаю. А ты что про неё вспомнила?
– Найти бы её. Вы общаетесь?
Кружка в руке Раисы Семёновны стукнула по блюдцу.
– Галь. Вера уже полгода в хосписе. На Смоленской. У неё онкология. Последняя стадия. Говорят, месяц остался. Я к ней в прошлую субботу ездила. Она уже не очень – бывает, говорит складно, бывает, путает. Ей обезболивающее дают.
– В хосписе, – повторила Галина.
– А что такое? Зачем она тебе?
– Так. Вспомнилось. Хотела зайти. Спасибо, Рая.
Галина встала, унесла кружку в раковину. Руки у неё были спокойные. Умела держать руки – книги научили.
– Галя, – сказала Раиса Семёновна ей в спину. – Ты только не говори ей ничего лишнего. Ей нельзя волноваться.
– Не скажу.
***
Хоспис стоял за деревянным забором на Смоленской – двухэтажный жёлтый дом, бывший роддом. Галина помнила его: здесь у Таньки родился сын в девяносто четвёртом, Витька. Теперь над входом висела вывеска с медицинским крестом и названием учреждения. Во дворе на лавочке курил мужчина в больничной пижаме поверх куртки. Рядом сидела на корточках рыжая облезлая собачка в ошейнике. Мужчина давал ей что-то из пакета.
На ресепшен сидела молодая девушка в синей форме. За её спиной на стене висела картина с берёзами – дешёвая репродукция.
– К Хромовой Вере Николаевне можно?
– Вы кем приходитесь?
– Знакомая.
Девушка кликнула мышкой, посмотрела в монитор.
– Палата седьмая, второй этаж. У неё сейчас посетитель. Подождите, если хотите.
– Подожду.
Галина села на банкетку у окна. Пахло хлоркой и чем-то сладким, неприятным. Напротив висела такая же картина с берёзами, только поменьше. Галина смотрела на картину и считала белые полоски на стволах. На третьем сбилась.
На лестнице раздались шаги.
Сергей спускался медленно. Одной рукой держался за перила. В другой – пакет с термосом, и из пакета торчала книга. Зелёный коленкоровый переплёт. «Жена Бертрана», издательство «Прогресс», семьдесят восьмой год. Он читал её ей на даче в июле вслух, вечером, когда лежали под пледом на веранде.
Он увидел Галину раньше, чем ступил на нижнюю ступеньку. Остановился. На секунду в лице у него мелькнуло что-то детское – как у мальчишки, которого поймали с рогаткой.
– Галя.
– Я знала, что не просто так.
Он спустился, подошёл и поставил пакет на банкетку рядом с ней. Сел с другой стороны, между ней и пакетом.
– Пойдём. Я расскажу. На улицу. Тут душно.
Они вышли во двор. Мужчина с собачкой уже ушёл. Скамейка была мокрая – Сергей снял куртку, подстелил. В сером свитере он был худой, старый и какой-то другой. Не тот, кто утром пил чай из ромашкового чайника.
– Я детдомовский. Это ты знаешь.
– Знаю.
– Мать я никогда не искал. Всю жизнь. Думал – ну нет её и нет. А в прошлом году наш Андрей сдавал какие-то анализы, у него со щитовидкой, ему в Петербурге прислали автоматически семейное древо. Там всплыла двоюродная сестра. По линии матери. Я нашёл её в Рыбинске. Ей шестьдесят пять, учительница на пенсии. Поехал в октябре на два дня. Соврал тебе, что по путёвке на озеро.
– Соврал.
– Соврал. Она и рассказала: тётка её, Вера Хромова, в шестьдесят четвёртом родила и отдала. Тётке шестнадцать было. Сельская, из Красного Села. Отец с фронта без ноги вернулся, злой. Мать тихая. Отец сказал – или ты, или ребёнок. Она отдала. А через месяц отец помер. Сердце. Она поехала забирать – а в детдоме сказали, перевели уже в другой. Искала. Не нашла. И этот – не нашла который – это я.
Сергей сложил руки на коленях, уставился на них.
– Я приехал к ней в декабре. Сюда. Она ещё ходила. Я вошёл и сказал – вы Хромова Вера Николаевна? Она сказала – да. Я сказал – здравствуйте, я Сергей. Она села, потому что стоять не могла. И спросила: ты не тот ли, кого я расписывала в восемьдесят восьмом?
Галина сидела и смотрела на снег под скамейкой. Снег был рыхлый, в жёлтых пятнах от соли.
– Она узнала меня тогда. В восемьдесят восьмом. К ним пришли наши заявления. Она увидела дату моего рождения, час, роддом, фамилию. Фамилия у меня детдомовская – Сергеев, по имени деда начальника, не родная. Но день и час она запомнила навсегда. Она попросилась расписывать нас. Поменялась сменами с напарницей. И расписала.
– И потом?
– Потом тридцать восемь лет смотрела издалека. Знала, когда у нас Коля родился. Когда Андрей в школу пошёл. Когда Катя родилась. У нас город маленький. Через Раису – твою Раису Семёновну, они дружили всю жизнь – узнавала аккуратно. Поздравления через общих знакомых, подписи чужие ставила. Она за меня всё это время болела. А я не знал.
– И сейчас?
– И сейчас она умирает. И ей ночами плохо. Днём обезболивающее, спит. А ночью в голове ясно, и она одна в палате, и страшно. Я ей звоню. Читаю. Она слышит голос и засыпает. Я не хотел тебе говорить, пока не буду уверен, что это точно она. Потом – пока не пойму, что делать. Потом – боялся, что решишь, тронулся. Потом уже поздно было. Я думал сказать на восьмое марта. Думал: вот её не станет, и тогда расскажу всё спокойно.
– А Зинаида Петровна услышала раньше.
– Услышала.
Галина долго молчала. Смотрела на жёлтые пятна на снегу.
– Ты мне один раз сказал, что у тебя матери нет. В восемьдесят седьмом. Перед свадьбой. В декабре, мы тогда пошли в кафе-мороженое возле рыбных рядов. Ты сказал – у меня матери нет, детдомовский я. Я кивнула. И больше ни разу не спросила.
– Ты кивнула, – сказал Сергей. – Я решил: значит, так и надо.
– Я думала, тебе больно вспоминать. Не хотела трогать.
– А я думал, тебе неинтересно. Что ты уже выбрала, и остальное неважно.
Галина тронула его руку. Он не пошевелил пальцами, но не убрал.
– Мы пойдём к ней, – сказала она. – Сейчас.
– Галя. Она может не понять. У неё сегодня день плохой с утра.
– Пойдём.
***
Палата была маленькая, на одного. Окно в сад – яблони без листьев, снег на ветках. Батарея под подоконником шумела. На тумбочке стоял стакан с водой, чайная ложечка, блистер с таблетками и нитка жемчуга. Крупная, в два ряда, уложенная кольцом на белое блюдце.
Галина узнала жемчуг прежде, чем посмотрела на кровать.
Женщина на кровати была очень маленькая. Лицо в серо-жёлтой коже, провалившиеся щёки, редкие седые волосы, собранные в тоненький хвостик резинкой. Руки поверх одеяла – худые, в пигментных пятнах. На левом запястье синяк от капельницы, заклеенный узкой пластырной полоской.
Но глаза она открыла. И они были те же. Тёмные, внимательные. Те самые, что когда-то дрогнули на секунду, когда она подняла журнал регистрации в августе восемьдесят восьмого.
Сергей сел на стул с её правой стороны. Взял её руку – ту, что без синяка.
– Мама. Я привёл Галю.
Галина стояла в дверях. Стояла и не могла шагнуть.
Вера Николаевна повернула голову. Посмотрела на неё через палату. И улыбнулась – одним уголком рта, очень слабо.
– Девочка в голубом, – сказала она. Голос у неё был сухой, как бумага начала века, какую Галина реставрировала на прошлой неделе.
– Я вас помню, – сказала Галина. Голос сел. – Жемчуг.
– Дочка подарила. На пятьдесят. Я его тогда носила – надевала на регистрации. Для торжественности.
Галина подошла. Села на второй стул, с другой стороны.
– Вера Николаевна. Вы сказали нам тогда: живите долго.
– Сказала.
– Мы живём. Тридцать восемь лет.
Вера Николаевна закрыла глаза. По тонкому веку пробежала дрожь.
– Галя, – сказала она. – Я у вас прощения хочу попросить. Что смотрела издалека. Что не подошла.
– Не надо прощения.
– Серёжа говорит, у вас мальчики хорошие. И девочка маленькая. Катя.
– Хорошие. Катя в пятом классе. На скрипке играет. Плохо, – Галина попыталась улыбнуться. – Но старается.
– Плохо – ничего. Я тоже плохо играла. На пианино, в училище. Ненавидела пьесу Чайковского, «Болезнь куклы». До сих пор как услышу – зубы сводит.
Она помолчала. Собрала дыхание.
– Я вам не говорила никогда. Серёжа уже знает. У меня был отец. Фронтовик. Без ноги. Злой. Когда я приехала из роддома, он сказал – или я, или ребёнок. Мне было шестнадцать. Я отдала. Через месяц он помер, сердце не выдержало. А я поехала забирать – а младенца в другое место перевели. Я все обошла. Не нашла. Потом решила – ну, значит, нельзя. Поехала учиться в Кострому. Пошла в ЗАГС работать. Думала: буду людей расписывать, чтобы у них было как у всех. И дочку родила в двадцать пять, от хорошего человека. Он умер рано. И всё.
Она вдохнула и закашлялась. Сергей поднёс ей воду в ложечке. Она сделала два глотка.
– А потом принесли ваши бумаги. Я увидела дату. Час. Родильный дом. Я эти цифры тридцать с лишним лет помнила наизусть. И подумала: если сейчас скажу, свадьбу сломаю. Невеста в голубом. Все счастливые. Я ничего не скажу. Но я посмотрю.
– И смотрели, – сказала Галина.
– Смотрела. Рая передавала. Она моя подруга с училища. Я её просила: как про Сергеевых услышишь – расскажи. Она и рассказывала. Про Колю, про Андрея, про Катеньку. Думала: это знакомые дальние, интересные. Она не знала.
– Не знала.
– Я ей сама на следующей неделе скажу. Ты ей скажешь, Серёжа?
– Скажу, мама.
В палате было тихо. Где-то в коридоре звякнул лоток, потом кто-то тихо заплакал за стеной. Потом стихло.
– Вера Николаевна. – Галина взяла её руку, ту, что без синяка. Рука была тёплая, неожиданно тёплая. Под сухой кожей шевелилась жилка. – Вы можете звонить ночью. Сколько хотите. Я не сплю, как выяснилось.
Вера Николаевна моргнула. Потом посмотрела на Сергея.
– Она хорошая у тебя. Я тогда сразу поняла. Как вошла – руки держит спокойные. У хорошей женщины руки всегда спокойные.
Сергей сжал её пальцы. На ресницах у него что-то дрожало, но он не моргал, терпел.
Галина сидела и смотрела на жемчуг на тумбочке. Две нитки, связанные посередине серебряной застёжкой. Тридцать восемь лет назад застёжка была блестящая. Сейчас потемневшая, с чернотой в пазах.
Сорок минут сегодня она ревновала. Полторы недели мучалась. А эта женщина тридцать восемь лет смотрела им в спины.
– Вера Николаевна. Вы сказали тогда «долго». Почему запнулись?
– Потому что хотела добавить: долго, как я не смогла. Но это же на свадьбе нельзя говорить. Это моё.
Галина кивнула.
– Ты, Галя, не думай. – Вера Николаевна медленно повернула голову. – Я тебе обузой не буду. Месяц врачи дают. Я их не боюсь.
– Вы не обуза. Вы свекровь моя. Поздняя.
Вера Николаевна засмеялась. Кашляя. Сергей снова поднёс воду.
Она пришла домой в одиннадцатом часу. Сергей остался с матерью на ночь.
В подъезде встретилась Зинаида Петровна – с мусорным ведром в руке, в том же клетчатом платке, только уже поверх серого драпового пальто с потёртым воротником.
– Галочка. Разобралась?
– Разобралась, Зинаида Петровна.
Старушка посмотрела внимательно. Глаза у неё были маленькие, голубоватые, в пожелтевших белках.
– Хорошо?
– Не так, как вы думали. Но хорошо.
– Ну и слава богу. А то у меня сердце извелось.
– Спасибо вам, – сказала Галина. – Если бы не вы, я бы не пошла искать.
– Я знаю, – сказала Зинаида Петровна. – Потому и сказала. Мать моя молчала сорок лет, а я не буду.
Она поправила платок и пошла к мусоропроводу – маленькими шагами, держась за перила. Ведро тихо стукнуло по стене.
Галина поднялась в квартиру. На кухне горела лампа – Сергей забыл выключить утром. На плите стоял ромашковый чайник, пустой. В раковине его недомытая кружка с остатками заварки. Она вымыла её. Налила воды, выпила.
Достала телефон. Написала старшему в Петербург: «Андрюша. Мы с папой у его мамы. Долго рассказывать. Позвоню завтра».
Написала и младшему, в Ярославль. Отправила.
Села за кухонный стол. Посмотрела на стену – ту, за которой Зинаида Петровна.
В три часа ночи зазвонил телефон. Она не спала. Сидела на той же табуретке, в халате, и читала «Онегина» в мягкой обложке – не тот, подлинный, а свой, из книжного шкафа в зале.
– Галя, – сказал Сергей. – Мама проснулась. С тобой хочет.
Галина прошла в спальню, взяла трубку покрепче.
– Вера Николаевна. Это я.
– Галя, – сказал сухой голос на том конце. – А у вас там снег идёт?
– Идёт.
– А у меня тут из окна видно. Я смотрю.
– Я тоже посмотрю. Сейчас.
Она подошла к окну спальни, раздвинула штору. Снег падал косо, медленно, в свете фонаря над детской площадкой. Под фонарём стояла машина, засыпанная почти до крыши. Далеко, за гаражами, горело тёплое окошко – кто-то тоже не спал.
– Идёт, – сказала она в трубку.
– Идёт, – сказала Вера Николаевна.
Они помолчали вместе. Галина слышала медленное дыхание и тихий щелчок – наверное, Сергей поправлял лампу на тумбочке.
– Галя.
– Да.
– Ты скрипку Кате подари на восьмое марта. Новую. У меня отложено. Серёжа знает.
– Подарю.
– И пусть она ту пьесу Чайковского не играет. Пусть какую-нибудь весёлую.
– Я скажу.
– Ну, спите.
– Спите и вы тоже.
Она положила трубку. Постояла у окна. За стенкой, у Зинаиды Петровны, стукнула кастрюля – старушка не спала. Слушала. Теперь уже, наверное, без тревоги.
Галина вернулась на кухню. Села и открыла «Онегина» на заложенной странице. Дочитала до конца главы. Потом закрыла книгу и сидела с ней на коленях, пока за окном не посинело.
В шесть, как обычно, за стенкой щёлкнул выключатель у Зинаиды Петровны. Старушка встала.
Галина налила себе чаю. В ромашковом чайнике осталась вчерашняя заварка – Сергей всегда ставил свежую, но сегодня было некому. Ничего, подумала она. Заварю сейчас.
И заварила.