Повестка пришла в понедельник вечером, с простым курьером. Курьер был молодой, в капюшоне, с папкой под мышкой. Он спросил фамилию, отчество, сверился с бумажкой, протянул серый конверт и попросил расписаться на жёлтом листе. Нина расписалась. Курьер сказал «до свидания» и ушёл, застегнув капюшон, хотя дождя не было. Она положила конверт на стол, на клеёнку с голубыми незабудками, и сидела напротив часа два. Не плакала. Просто смотрела – как смотрят на спящего змея: если не шевелишься, возможно, пронесёт. Не пронесло. Утром поехала к юристу. Сергей Иванович был из тех, кого рекомендовали в городке пожилым женщинам: не кричит, не гавкает по телефону, берёт по-честному. Нина села перед ним, достала повестку, достала из сумки толстый конверт с выписками из банка – распечатывала сама, на работе, в архиве, пока никто не видел. Ручка блокнота скрипнула. Нина разложила перед юристом шесть стопок – по одной на каждый год. Каждый месяц взнос, итого двести сорок квитанций. Всё – на одно имя. И ни одной на имя Виктора. Только сейчас, в кабинете, поняла это.
– Нина Петровна, вы точно уверены, что реквизиты давал он? – Сергей Иванович крутил мышку, увеличивал выписку на экране.
– Двадцать лет одни и те же цифры. В две тысячи восьмом позвонил, сказал: «Мама умерла, переводи на новую карту». Записала. И так переводила.
– На чьё имя?
– На Королёву.
– Не на Виктора Константиновича?
– Королёв – его фамилия. Я думала, сестра или тётка какая.
Нина замолчала. Сестры у Виктора не было. И тётки тоже. Юрист отклонился, потёр подбородок. Он был крупный, с жёлтыми ногтями, и когда думал, щёлкал языком.
– Значит так. Иск его бесперспективный. Задним числом взыскать нельзя – только за последние три года, и то с натяжкой. Но это юридически. А фактически вы перечисляли на чужую карту. Надо доказать, что деньги шли на ребёнка.
– Шли. Андрей всегда был одет, накормлен, с лекарствами.
– Пусть это подтвердит опекун. Андрей Викторович дееспособен?
– Не дееспособен. С детства. Сердце, нервы – много чего.
– Тогда – опекун. Кто у него?
– Отец. Виктор.
Сергей Иванович щёлкнул языком длинно.
– То есть истец одновременно опекун. Интересно. А карта, на которую вы переводили, – на чьё имя в точности?
Нина достала телефон, открыла приложение банка, полистала.
– Королёва Г. М.
– Г. М. – не Виктор.
– Не Виктор, – сказала Нина тихо.
Они смотрели друг на друга. За окном стучал клён по жести. В соседнем кабинете кто-то кричал в телефон.
– Нина Петровна. Я предлагаю ничего самой не выяснять. Пошлю запрос в банк, получим справку официально. И тогда будем решать.
– А нельзя просто посмотреть, кто это?
– Можно, но я не рекомендую. Если это человек из вашего окружения – можете наделать глупостей.
Нина кивнула. Встала, подобрала плащ – серо-зелёный, приглушённый, с обтрёпанными манжетами. Она всё собиралась их подшить и всё не собиралась.
– Я подумаю.
– Подумайте.
Она вышла. На улице пахло мокрой листвой. Возле автобусной остановки стояла старушка с авоськой, в авоське – капуста и две сушёные рыбы. Нина посмотрела на неё, и вдруг стало обидно до слёз – а обижаться было не на что, кроме как на годы тишины, в которой двести сорок раз она нажимала кнопку «перевести» на карту с чужим именем.
***
На ходьбу она пошла в среду, как обычно. Вторник пропустила. Парк был в жёлтых пятнах. Ноябрь, листья ещё держались на клёнах, но уже мокрые, и палка постукивала по ним без звука. Нина шла быстро – всегда шла быстро, после развода научилась, потому что иначе догоняли мысли.
– Нинок! – крикнули сзади. – Ты куда несёшься?
Галина. С двумя палками для ходьбы, в бордовом флисе, в шапочке с ромашкой. Пухлые щёки, рыжеватый выцветший оттенок на висках, тёплые глаза, в которых всегда – ожидание хорошего.
– Здравствуй, Галь.
– Ты вчера не пришла на вторник.
– К юристу ходила.
Галина замедлила шаг.
– К юристу? Случилось что?
– Потом. Не хочу сейчас.
– Ну, как хочешь. Пойдём по короткой? У меня колено со вчера скрипит.
Они пошли по короткой. Галина справа, Нина – слева. Палки стучали в такт, и минут пять это был единственный звук между ними. Потом Галина, как всегда, не выдержала тишины и начала рассказывать про невестку, про брусничное варенье, про то, что рябина нынче плохая. Нина слушала и смотрела сбоку. Давно они ходили вместе. Давно пили чай в кафе у ворот парка. Давно Галина говорила про семью, про внуков, про пасынка. Пасынка. Нина никогда не спрашивала, как зовут пасынка. А Галина не называла.
– Галь, – сказала Нина, когда они свернули к выходу. – А муж твой как? Мы давно не говорили о нём.
– Вить? Сдал совсем. Из Москвы в прошлом году вернулся, пропил всё. Живёт у меня.
– А пасынок?
– Андрюша? Со мной. Куда его деть. Тридцать два ему уже, а как ребёнок – сердце у него, сам понимаешь.
Нина остановилась. Палка выскользнула, стукнула об асфальт.
– Нин? – Галина обернулась.
– Галь. Фамилия твоя какая по мужу?
– Королёва. А что?
Нина смотрела в землю. Палка лежала между её кроссовок. Галина наклонилась, подняла.
– Нин, ты белая. Сядь.
Они сели на мокрую скамейку. Жёлтые листья прилипли к доскам.
– Галь. Мужа твоего зовут Виктор Константинович?
– Да.
– Королёв?
– Да.
– Шестидесятого года?
– Шестидесятого. Нинок, ты меня пугаешь.
Нина сжала палку. Костяшки побелели.
– Я его первая жена. А Андрей – мой сын.
Галина ахнула. Не закрыла рот рукой, не зажмурилась – просто раскрыла глаза, и в них на секунду стало пусто, будто выключили свет.
– Не может быть.
– Может.
– Три года рядом.
– Рядом, – сказала Нина. – И ни разу.
Галина села прямо, плечи опустились. С клёна сорвался мокрый лист и лёг ей на колено. Галина лист не смахнула.
– Я тебе жизнь всю рассказала. И про Витю, и про Андрюшу. И ни разу имён.
– И я ни разу. Боялась.
– Чего боялась?
– Что скажу, и кто-то в городке начнёт говорить, что бросила ребёнка. Я не бросала. Витя забрал. Суд решил так, потому что у него в Москве квартира, а я тогда в общежитии жила, в комнате на четверых. Не было у меня куда везти Андрюшу. А у Вити была отдельная, со всем. И лечение в Москве, и врачи. Я согласилась.
– И деньги слала.
– Каждый месяц. На карту, которую Витя дал.
Галина молчала. Дождь начался не с неба, а из воздуха – просто на лице стало мокро.
– Нин, – сказала она наконец. – Эта карта моя. Двадцать один год я получала с неё деньги. И тратила на Андрюшу.
Они сидели долго. Галина говорила тихо, будто голос мог выдать их присутствие кому-то за спиной.
– Я вышла за Витю в десятом году. Он рассказывал – бывшая жена сына бросила, не помогает. Я поверила. Андрюше тогда шестнадцать было, инвалидность с детства, сидел дома. Витя работал через пень-колоду, я в поликлинике регистратором. Так и тянули.
– А деньги, – сказала Нина. – Мои деньги.
– На мою карту шли. Витя говорил: «Это моя заначка, на Андрея, не трогай без спроса». Я и не трогала без спроса. Ну, когда лекарства надо, когда одежду – спрашивала, он кивал. Я думала, он сам откладывает.
– А от кого они приходили?
– С какой-то карты. Имя, отчество, фамилия – Н. П. Королёва.
– У меня девичья Королёва. Я после развода сохранила. Витя когда-то настоял, чтобы Андрей был на его фамилии, а я – на своей. Вот и вышло, что нас – трое Королёвых.
– Четверо, – сказала Галина. – Я ведь тоже теперь Королёва.
Они посмотрели друг на друга. Галина первая усмехнулась – горько, одним углом рта.
– Нин. Он знал, что ты переводишь?
– Не знаю. Поначалу звонил, говорил – спасибо, передам Андрею.
– А я думала – это его карма какая-то. Что он копит на сына, стыдясь мне признаться. И не трогала без надобности.
– Карма, – засмеялась Нина коротко, без веселья.
– Нин, прости. Я не знала, что ты – это ты. Мне Витя говорил: «Нинка моя была стерва». Безликое имя. У половины страны Нина. А то, что ты в нашей группе – ну, я в восемнадцатом пришла, а ты в двадцать третьем. Имён-отчеств не знали до января, пока ты мне номер не дала.
– Петровна я.
– Знаю, Петровна. А я Михайловна. И всё.
– И в голову не пришло.
– И в голову.
Они сидели, пока не замёрзли окончательно. Потом Галина встала, потёрла поясницу, сказала:
– Пойдём ко мне. Чай. И я тебе всё покажу.
– Пойдём.
***
Квартира Галины на втором этаже, в пятиэтажке. Узкий коридор, вешалка с десятком курток, запах варёной капусты. Нина сняла кроссовки, поставила ровно. Галина крикнула вглубь:
– Андрюш, у нас гостья.
Из большой комнаты выглянул мужчина. Высокий, худой, с тёмными волосами, стрижка короткая. Лицо спокойное, брови домиком.
– Здравствуй, Андрюша, – сказала Нина.
Он посмотрел. И что-то в нём сдвинулось – брови поднялись, рот открылся, как в детстве, когда он удивлялся игрушкам.
– Мама?
– Мама.
– Ты же приезжала в мае.
– Приезжала. А теперь вот тоже.
Он подошёл, неуверенно. Галина стояла сзади, держала Нину за рукав.
– Обними её, Андрюш.
Он обнял. Нина положила щёку на его плечо. Плечо пахло мылом и стиркой – тем самым, что всегда пахло от Галины, когда та подходила в парке. Стиральный порошок один и тот же. Этого Нина никогда бы не заметила раньше.
– Я на диван, – сказал Андрей и ушёл в свою комнату. – Мама, ты потом ко мне зайди.
– Зайду.
Галина повела Нину на кухню. Поставила чайник. Достала с полки коробку из-под печенья.
– Вот. Всё тут. Я не выкидывала. Витя ругался – «зачем хранишь», а я не выкидывала.
Она выложила на клеёнку стопки – чеки, выписки, распечатки. Нина смотрела. Вот две тысячи шестой – лекарства, детская зимняя куртка. Две тысячи десятый – санаторий в Анапе. Две тысячи пятнадцатый – стоматолог. Две тысячи двадцать второй – ремонт в маленькой комнате, где спал Андрей, новые обои, голубые в полосочку. Нина помнила эти обои – она их видела в мае, когда приезжала.
– Ты всё сохранила.
– Мать меня научила: «девка, хранишь – живёшь».
Нина провела пальцем по краю чека. Бумага истончилась, цифры почти стёрлись.
– Галь. А почему ты Витю не бросила?
Галина села напротив, положила ладони на стол плашмя.
– А куда бросать. Сорок два мне было, когда вышла. Разведёнка, без детей. Витя был первый, кто сказал: «Живи со мной, хлеб разделим». И пошла. А потом Андрюша. Он ко мне сразу – «тётя Галя, тётя Галя». И куда его теперь. А мать его – ну, тебя – Витя описывал злой. Говорил, ты сына бросила. Я слушала и сердилась на тебя заочно.
– А теперь?
– А теперь я давно с тобой чай пью и знаю, что ты не злая. Ты просто тихая.
Нина улыбнулась – впервые за день, и губы дёрнулись непривычно.
– Галь. А Витя – он помнил, что я плачу?
– В последнее время, мне кажется, забыл. Или делает вид, что забыл. Говорит, никто ему за всё это время не помог, он один поднимал. А между тем, Нин, правду сказать – Андрюшу последние годы поднимала я. И твои рубли. И ещё мамина пенсия, пока мама жива была. Витя только сидел и считал себя мучеником.
– И подал иск.
– Подал. Три недели назад потребовал у меня выписку со счёта – я не дала. Сказала: моя карта, мои деньги. Он взбесился. Сидел в комнате с телефоном. Потом вышел, сказал: «Ничего, разберёмся». Я думала, с братом разбирается или с собутыльником. А он, выходит, с тобой.
Нина допила чай. Чашка голубая, с отколотым краем, с виноградом на боку.
– Галь. А что ты от меня хочешь сейчас?
Галина посмотрела в окно. За стеклом – тот же парк, только с другой стороны.
– Чтобы завтра ты пришла на ходьбу. И послезавтра. Как всегда. И в суд – я с тобой. Скажу всё.
– А Витя?
– А Витя пусть сам разбирается. Я ему не адвокат.
Нина встала, подошла к двери Андрюшиной комнаты. Он сидел на диване с книгой – комиксы какие-то, с яркими обложками. Увидел маму, улыбнулся.
– Мам.
– Андрюш.
– Ты надолго?
– На сегодня. В субботу приеду ещё.
– С пирогом?
– С пирогом.
– С яблоками?
– С яблоками.
Он закивал, закрыл книгу.
– Я скажу тёте Гале, чтоб она подушки в гостиной разложила, если ты с ночёвкой.
– Не в этот раз. Но в следующий – может, и с ночёвкой.
Она постояла, посмотрела. Волосы тёмные, как у Вити. Глаза серые, как у неё. Нос материнский, с горбинкой. Он всегда был похож наполовину на каждого, и в детстве она угадывала по лицу, в кого он пошёл тем днём – в отца или в мать. Сегодня был день матери.
– Андрюш. Я тебя люблю.
– И я тебя, мам.
Галина стояла в дверях кухни, вытирала руки полотенцем. Смотрела.
***
Суд был через три недели. В коридоре районного суда пахло линолеумом и хлоркой. Виктор пришёл в мятом пиджаке, лицо серое, руки мелко дрожали. Он не смотрел на Нину. На Галину глянул один раз – коротко, с обидой.
– Ты пришла.
– Пришла, Вить.
– Зачем.
– Сам узнаешь.
Судья вызвал. Зашли. Нина – ответчик, сидела прямо, пальцы в замок. Сергей Иванович – рядом. Виктор – без представителя, сам по себе. Когда попросили доказательства, Сергей Иванович открыл папку. Двести сорок переводов. Все – на имя Королёвой Г. М. Судья поднял брови.
– Королёва Г. М. – это кто?
– Это я, – встала Галина. – Королёва Галина Михайловна. Нынешняя супруга истца.
– В каком качестве выступаете?
– Свидетель. Заявляю ходатайство о приобщении банковских выписок. И показаний.
Виктор резко повернулся.
– Ты чего, Галь?
– Сиди, Вить. Молчи.
Судья кивнул, принял. Галина говорила ровно, громко – как рассказывала в парке про варенье. Деньги приходили на её карту с две тысячи пятого года. Истец всегда знал об этих поступлениях, утверждал, что это его сбережения. Она, свидетель, тратила их на содержание Андрея Викторовича Королёва, совершеннолетнего недееспособного сына истца от первого брака. Вот чеки. Вот выписки. Вот показания соседей – подписаны двумя, живут в одном подъезде восемь лет, видели, кто покупает ребёнку всё необходимое.
Судья листал долго. Страницы шуршали. В коридоре кто-то громко прошёл, топая.
– Ясно. В иске отказать. Заседание закрыто.
Встали. Пошли к выходу. Виктор остался сидеть на своей скамье. Нина задержалась у двери, обернулась.
– Вить.
Он не поднял головы.
– Вить. Я не злилась на тебя. Ни одного дня.
Он помолчал. Потом, хрипло:
– А я злился. Каждый.
– Извини.
Он не ответил. Галина потянула её за рукав.
– Пойдём.
Они вышли на крыльцо. На улице снегом сыпало – первый в этом году, мелкий, колючий.
– Галь. Он как, справится?
– Я ему комнату у брата в Твери уже договорила. Послезавтра перевозим. Там и будет.
– Он согласен?
– А ему выбора нет. У меня в квартире его не оставлю.
Нина кивнула. Снег сыпался в плащ, в серо-зелёный, на манжеты, которые она всё собиралась подшить.
***
Нина не вернулась в архив в тот день. Позвонила заведующей, сказалась больной. Доехали с Галиной до парка. Остановились у ворот. Палки – в руках у обеих. Ноябрь клонился к декабрю. Крупа сыпалась в капюшоны, таяла на щеках.
– Пойдём по длинной? – спросила Галина.
– По длинной.
Палки застучали. Слева – Галина, справа – Нина. Крупа сыпалась, таяла.
– Андрюша спрашивал, когда ты приедешь в субботу.
– В субботу приеду. С пирогом.
– С яблоками?
– С яблоками. Он любил в детстве.
– И сейчас любит.
Они шли. Палки стучали в такт. Нина вдруг поняла, что они всегда стучали в такт – будто шли один человек в двух телах, давно до того, как узнали имена друг друга.
– Галь.
– М?
– А Витя. Что он теперь.
– Уедет к брату. Двадцать один год молчала – хватит.
– А Андрюше что скажем?
– Правду. Что папа уехал болеть к дяде. Папа у него редко тут и был, в последние годы особенно. А мам у него теперь ровно две.
– Выдержим?
– Выдержим.
Нина кивнула. Палка ударила в асфальт сильнее обычного.
– Галь.
– М?
– А кафе у ворот сегодня открыто?
– До шести работает. Успеем, если не затянем с длинной.
– Тогда поторопимся.
Они прибавили шаг. Палки стучали чаще. В глубине аллеи оседал снег на ветки – тонкий, невесомый, первый. В кафе будет горячий чай с лимоном, и пирожки с капустой, и Галина, как всегда, расскажет что-то про невестку, и Нина, как всегда, будет слушать. Только теперь слушать по-другому, потому что слова больше не пройдут мимо, ни одно слово, потому что за каждым – имя, отчество, диагноз, счёт в банке, обои в полосочку в той самой комнате, где спал её сын, пока она сидела все эти годы в архиве и нажимала кнопку «перевести», и ни разу не заглянула в глаза женщине, которая эти деньги получала. А женщина шла рядом. Теперь и дальше. Палки стучали в такт.