«<…>время ничего не лечит. Скорее наоборот: время подобно нити, на которую нанизывают четки, оно соединяет события разных лет и постоянно вызывает воспоминания.»
В Финиковом саду, в родовом обветшалом особняке с гуляющим сквозь стены ветром доживает своей век одинокий старик. Ему минуло 80, он не всегда помнит, какой сегодня день, но воспоминания из прошлого, толпясь и подталкивая друг друга, всплывают сигнальными буйками на поверхности памяти.
«Жизнь подходит к концу, а я вдруг осознал, что пережил лишь обрывки событий, которые никак не связаны друг с другом и просто перемешивались между собой.»
Следуя по странной цепочке хаотичных эпизодов из его жизни, под стук дождевых капель и кисловатый запах циновки читатель пройдет извилистыми тропами чужой памяти. Воспоминания будут перескакивать с одного на другое, но при этом рассказ будет вестись степенно и размеренно, как будто старик, с одной стороны, понимает, что совершает это мысленное путешествие в последний раз, а потому не спешит и перебирает их как драгоценные бусины, с другой - может быть, чем больше он успеет охватить пережитых моментов, тем больше шанс, что его жизнь не окажется бессмысленной и будет иметь хоть какое-то значение. Находясь на краю жизни, он вспомнит, сколько раз прошел по самой кромке, остро ранящей его своими гранями, оставляющими рубцы, но не отнимающими жизнь, в то время как многие другие давно уже перешагнули черту.
«Дорога моей судьбы предопределена заранее, а я лишь раб, бредущий по этой дороге.»
Нерадостное детство, взросление наощупь, вынужденная женитьба, военная служба, ранение, страх, унижение, исправительный лагерь, культурная революция, смерть близких, одинокая старость - все это как хроника жизни не одного человека, постоянно куда-то бежавшего и гонимого, а целой страны. Недаром у него нет даже имени. Осколки, собранные в единое целое, рисуют чудовищную картину бессмысленной жестокости и глухой безнадежности почти столетней истории Китая.
Монотонность в стиле подачи текста создают атмосферу какой-то отстраненности и безучастности. Рассказчик как будто не позволяет своим эмоциям вырваться наружу, стараясь быть непредвзятым. Или оставляя глубинные переживания себе, которые будут прорываться криком, заглушаемым подушкой.
От этого контраст между спокойной и какой-то размеренной манерой повествования и ужасами и грязью, о которых он рассказывает и как рассказывает, не стесняясь естественных физиологических процессов (а иногда как будто специально выпячивая их), становится только сильнее и мучительнее.
Деспотичная мать, болезненность, ранняя смерть отца сформировали слегка инфантильного человека, плывущего по воле судьбы, которого воспринимаешь слабохарактерным и эмоционально ущербным, как будто не от мира сего. Он не лишен положительных качеств, не злопамятен и не мстителен, великодушен и снисходителен к чужим ошибкам. Но при этом сочувствовать ему у меня, увы, не получалось. В большинстве случаев. А вот судьбы бедных женщин вызывали глухую тоску, злость и бездну отчаяния.
«В наши дни смерть утратила свою обычную печальную торжественность, порой становясь такой же легкомысленной, как чья-то шутка.»
Обесценивание смерти - дома, когда ждут не дождутся твоего ухода, на войне, собирающей кровавую жатву, в тылу, растерзанные и изувеченные, приравненные к куску мяса, в обыденной жизни, когда молодое поколение не прислушивается к просьбам родителей и стариков, а самоубийство не считается чем-то экстраординарным. А значит, жизнь, которую можно растоптать, оборвать в любой момент и разорвать тонкую нить, не имеет никакого смысла. И от этой мысли становится горько, хотя горечь сопровождает послевкусием почти все воспоминания.
Грустно и печально. Меланхолично-тоскливо. Депрессивно и иногда противно. Откровенно физиологично. Жизненно и обыденно. Но удивительное дело - я бы слушала старика и дальше, отпуская каждое воспоминание в небо, как бумажного змея…