Валере исполнилось тридцать восемь в прошлый вторник. Торт испекла мама. Свечки задувала тоже она, потому что сын отвлёкся на телефон.
– Валерочка, ты опять в этот свой интернет уставился, – вздохнула Зинаида Петровна. – Суп стынет.
– Ма, я взрослый человек.
– Взрослый человек носки по квартире не разбрасывает.
Валера положил телефон экраном вниз и посмотрел на мать. Она стояла у плиты в фартуке с петухами. Этот фартук он помнил с детского сада. Петухи за тридцать лет ни капли не выцвели, как будто питались чем-то.
– Мам. Я тебе должен сказать одну вещь.
– Говори, сынок.
– Я женюсь.
Половник упал в кастрюлю. Зинаида Петровна вытерла руки о петухов и повернулась медленно Валера знал этот поворот. Так поворачиваются только две категории людей: мамы и злодеи в старых фильмах.
– На ком.
Это был не вопрос. Это был диагноз.
– Её зовут Оля. Ей тридцать четыре. Работает в банке.
– В каком банке.
– Какая разница.
– Валера. В каком банке.
– В «Сбере», мам. В «Сбере» она работает.
Зинаида Петровна села на табуретку. Табуретка скрипнула сочувственно.
Оля пришла в субботу, в шесть вечера. Принесла торт «Прага» и бутылку кагора, потому что мама Валеры, по её данным, любила сладкое и не признавала сухих вин.
Дверь открыла Зинаида Петровна. Оля улыбнулась так, как улыбаются в банке клиенту, который хочет кредит на миллион без справок.
– Здравствуйте. Я Оля.
– Я вижу.
– Это вам.
Зинаида Петровна взяла торт двумя пальцами, как будто коробка могла укусить. Посмотрела на дату. Посмотрела на состав. Понюхала.
– Проходите, Ольга. Раздевайтесь. Тапочки вот эти, розовые. Других гостевых нет.
Розовые тапочки были на два размера больше. Оля влезла в них и пошла по коридору, как водолаз по палубе. Валера выскочил из кухни в рубашке, которую мама гладила полчаса.
– Оль, привет. Ты пришла.
– Пришла, Валера.
– Мам, ну что ты стоишь. Познакомились же.
– Мы не познакомились, Валера. Мы поздоровались. Это разные вещи.
Оля кашлянула в кулак. Валера потянул её за руку на кухню, к накрытому столу. Стол был сервирован на три персоны, но так, будто ждали делегацию из министерства. Салфетки свёрнуты лебедями. Вилки по росту. Рюмки для кагора и отдельно для воды.
Сели. Зинаида Петровна налила супу сначала Валере, потом себе, потом Оле.
– Ольга. А борщ вы варите.
– Варю.
– На каком бульоне.
– На говяжьем. Иногда на курином, если времени мало.
– На курином это не борщ. Это щи для бедных.
Валера закашлялся в салфетку. Оля положила ложку.
– Зинаида Петровна. А вы на каком варите.
– Я варю на мозговой косточке. Четыре часа. С лавровым листом, который я сама сушу на балконе.
– Очень интересно.
– Это не интересно, Ольга. Это правильно.
Повисла пауза. Супница тихо исходила паром. Валера смотрел в тарелку так, будто там было спасение.
– Мам, а давай я расскажу, как мы с Олей познакомились.
– Валера. Я ем.
– Ну мам.
– Я. Ем.
Чай пили в гостиной. Оля сидела на диване рядом с Валерой. Зинаида Петровна, в кресле, и оттуда смотрела так, что диван казался скамьёй подсудимых.
– Ольга. А родители у вас кто.
– Мама учительница. Папа умер восемь лет назад.
– Царство небесное. От чего.
– Инфаркт.
– Угу. Наследственное.
Оля медленно поставила чашку.
– Что наследственное.
– Сердце. Валерочка, ты слышал. У неё сердечные заболевания наследственные.
– Мам, ну что ты.
– Я беспокоюсь. Я мать. Я имею право беспокоиться о здоровье будущих внуков.
Валера открыл рот и закрыл. Оля улыбнулась, как будто ей только что отказали в кредите, а она уже знает, куда пойдёт жаловаться.
– Зинаида Петровна. А у Валеры со здоровьем как.
– У Валерочки всё прекрасно.
– А плоскостопие.
Пауза. Долгая.
– Откуда вы знаете про плоскостопие.
– Валера рассказал. И ещё про аллергию на кошек, гастрит и то, что в детстве он два раза падал с качелей и один раз с гаража.
Зинаида Петровна посмотрела на сына. Валера посмотрел в люстру. Люстра была чешская, девяносто восьмого года.
– Валера. Ты ей всё рассказал.
– Ну мам. Мы же собираемся жить вместе.
– Где жить.
– Ну… У Оли квартира.
– У Оли квартира. А у тебя мама.
Оля поставила чашку на блюдце чуть громче, чем полагается по этикету.
– Зинаида Петровна. Мы об этом ещё поговорим втроём. Спокойно. Без супа.
Уходила Оля в девять. Зинаида Петровна вышла её проводить в прихожую. Валера пошёл следом, как конвойный, который не знает, кого он охраняет.
– Ольга. Я вам одну вещь скажу.
– Скажите.
– Валерочка у меня один. Я его растила одна. Муж ушёл, когда Валере было три года. Ушёл к инженерше с третьего этажа.
– Я сочувствую.
– Не надо сочувствовать. Я сама справилась. Но я вам скажу честно. Я его вам так просто не отдам.
Оля надела пальто. Медленно застегнула пуговицы. Сняла розовые тапочки и поставила их ровно, носками к стене.
– Зинаида Петровна. Я вам тоже честно скажу. Моя мама точно такая же. Её зовут Галина Андреевна. Она живёт в Балашихе. В следующую субботу она приедет знакомиться с Валерой.
– Со мной.
– С Валерой. С вами она уже, я думаю, познакомится заодно.
Дверь закрылась. В прихожей остался запах «Красной Москвы» и легкое предчувствие катастрофы.
Валера сел на тумбочку для обуви.
– Мам.
– Молчи, Валера.
– Мам, может, мы это…
– Я сказала – молчи.
Всю неделю Зинаида Петровна готовилась. Она сделала генеральную уборку, перегладила все занавески и съездила в парикмахерскую. Волосы ей покрасили в цвет «тёмный шоколад с отливом баклажана». Отлив был хорошо виден при люстре.
В пятницу вечером она позвонила своей подруге Люде.
– Люд. Завтра приезжает мать этой.
– Какой этой.
– Ну Ольги. Банковской.
– И что.
– Ничего. Я её приму. Приму по-королевски.
– Зин. Ты только не начинай.
– Я не начинаю. Я заканчиваю. Это моя территория, Люд. Моя кухня. Мой Валерочка.
Люда вздохнула в трубку. Люда знала Зинаиду двадцать семь лет. За это время она ни разу не видела, чтобы та что-то «заканчивала» тихо.
Галина Андреевна приехала в субботу, ровно в пять. Не в шесть, как договорились. В пять. Это был первый удар.
Она была на голову ниже Зинаиды Петровны, но намного шире в плечах. На ней было пальто с каракулевым воротником, тоже помнившее советскую власть. В руках она держала банку огурцов и пакет с пирогом.
– Зинаида. Здравствуйте. Я Галина.
– Очень приятно.
– Мне тоже. Пироги с капустой, сама пекла. Огурцы маринованные, сама солила.
Зинаида Петровна приняла банку. Банка была тяжёлая, литра на три.
– Спасибо, Галина. Проходите. Тапочки вот.
– У меня свои.
Галина Андреевна достала из сумки домашние тапочки. Свои. Клетчатые. Надела и пошла на кухню, как к себе домой.
Валера и Оля стояли у окна и делали вид, что их тут нет.
Сели за стол. Зинаида Петровна выставила борщ на мозговой косточке. Галина Андреевна попробовала.
– Солоновато.
Валера поперхнулся хлебом.
– Что, простите.
– Солоновато, говорю, Зинаида. Но в целом съедобно. У меня свекровь покойная, Царство ей небесное, варила ещё солоней. Я привычная.
Зинаида Петровна медленно отложила ложку.
– Галина. А у вас рецепт какой.
– У меня без косточки. На рульке. Четыре с половиной часа.
– На рульке это не борщ. Это уже суп-солянка почти.
– Это у вас в Москве не борщ. А у нас в Балашихе как раз борщ.
Оля посмотрела на Валеру. Валера посмотрел на холодильник. Холодильник гудел нейтрально.
– Мам, – тихо сказала Оля. – Мам, ну не начинай.
– А я не начинаю, доченька. Я ем. Борщ ем. Солёный.
После борща была курица. Курицу Зинаида Петровна запекала с яблоками, по своему коронному рецепту. Галина Андреевна съела ножку и сказала:
– Яблоки антоновка были бы лучше. У вас тут какие. Голден, что ли.
– Симиренко.
– Ну. Для компота хорошо. Для курицы – слабо.
Зинаида Петровна налила себе кагору. Рука её не дрожала, но чуть-чуть подрагивала рюмка.
– Галина. А Ольга у вас единственная.
– Единственная. А Валера у вас.
– Единственный.
– Угу. Оба единственные. Один к одному.
Повисло тяжёлое молчание. Молчание, которое бывает перед двумя вариантами событий: либо стороны расходятся миром, либо кто-то берёт в руки табуретку.
Первой заговорила Галина Андреевна. Голос у неё стал вдруг другой, мягче.
– Зин. А Валера ваш носки где держит.
– Что.
– Носки. Где.
– В тумбочке в коридоре. Второй ящик сверху.
– А сам складывает.
– Нет. Я складываю.
– А рубашки гладит.
– Я глажу.
– А борщ варит.
– Я варю.
Галина Андреевна вздохнула и посмотрела на свою дочь поверх очков.
– Оля. Ты слышишь.
– Слышу, мам.
– Ты понимаешь, что тебе досталось.
Валера покраснел до самых ушей. Оля положила руку на его руку.
– Мам. Я понимаю. Я знаю, что беру.
– Ты берёшь мужика, который в тридцать восемь лет не знает, где у него носки.
– Мам.
– А я тебе скажу, Оля. Не в носках дело. Его мать тридцать восемь лет эти носки складывала. И вот теперь ты пришла и хочешь складывать их вместо неё. А она не готова.
Зинаида Петровна медленно поставила рюмку.
– Галина. Вы откуда знаете.
– Зина. Я сама такая. Я Олю свою пять лет от всех отгоняла. Одного парня в армию проводила и обрадовалась. Другого перекрестила и в Воркуту спровадила. Третьему, Витьке, сказала, что у Оли наследственное по женской линии. Он испугался и уехал.
Оля открыла рот.
– Мам. Какое наследственное. Ты мне не говорила.
– А я и не говорила. Я Витьке говорила. Ему хватило.
Зинаида Петровна впервые за вечер улыбнулась. Улыбка получилась кривая, но настоящая.
– А я Валере в двадцать шесть лет сказала, что Светка, которая с третьего подъезда, пьёт тайком. Он поверил и ушёл от неё.
– А она пила?
– Не пила. Она в фитнес ходила после работы. Но я же не могла ему так и сказать, что она мне не нравится.
Галина Андреевна засмеялась. Смех у неё был низкий, как у простуженного дьякона.
– Зин. Мы с тобой две продуманные.
– Говори за себя, Галина.
– Зин. Ну.
– Ну две. Согласна.
Пирог с капустой они ели вдвоём, на кухне, уже после. Валера с Олей ушли в комнату смотреть какой-то сериал: просто чтобы не мешать. Из кухни доносилось звяканье посуды и негромкие голоса.
– Галь. А Валера у меня правда с плоскостопием.
– А Оля у меня с аллергией на пыль. Представляешь.
– Так они же друг другу идеально.
– Ну не идеально. Но жить можно.
– А где они жить будут.
– У Оли. У неё двушка на Академической.
– А я.
– А что ты, Зин.
– А я одна останусь.
Галина Андреевна помолчала. Налила себе ещё кагору. Налила Зинаиде.
– Зин. Ты в Балашиху приезжай. У меня дача. Шесть соток. Смородина, малина, теплица. Огурцы эти я там сама солю.
– Я не умею на даче.
– Научу. Ты борщ свой привезёшь. Я пирог испеку. Будем сидеть вечером на веранде и ругать их по телефону.
– Кого.
– Их. Детей наших. А кого ещё.
Зинаида Петровна посмотрела на свою рюмку. Потом на Галину. Потом на петухов на фартуке.
– Галь. А ты в следующую субботу свободна.
– Свободна, Зин.
– Тогда приезжай. Я борщ сварю. На косточке. Без соли.
– А я пирог привезу. С антоновкой.
Они чокнулись тихо, без звона. Так чокаются люди, которые только что заключили пакт.
В комнате Валера лежал на диване и держал Олю за руку. Сериал шёл какой-то итальянский, без перевода. Они не слушали.
– Валер.
– М.
– Ты понимаешь, что сейчас произошло.
– Нет.
– Они подружились.
– Это хорошо.
– Это ужасно, Валера. Это не хорошо. Теперь их две. И они будут вместе. Против нас.
Валера медленно сел на диване. За стеной на кухне смеялась его мама. Он не слышал, как она так смеялась, лет двадцать.
– Оль.
– Что.
– А давай уедем.
– Куда.
– Не знаю. Куда-нибудь. В Воркуту.
– Почему в Воркуту.
– Там, говорят, холодно. Туда они не поедут.
Оля посмотрела на него тем особым женским взглядом, который говорит и «я тебя люблю», и «ты д.урак», и «с этим придётся жить».
– Валера. Никуда мы не уедем. Мы поженимся. Мы будем жить у меня. А они будут к нам приходить. Вдвоём. С пирогом и борщом.
– И огурцами.
– И с огурцами, Валера. Смирись.
На кухне звякнули рюмки. Галина Андреевна что-то сказала, Зинаида Петровна ответила. Потом обе захохотали в голос.
Валера лёг обратно и накрыл голову подушкой. Подушка пахла мамиными духами. Это был запах всей его жизни: от младенчества до сегодняшнего вечера.
Он подумал, что, кажется, только что перестал быть маменькиным сынком.
Потому что мам у него теперь стало две.