— Лидия Васильевна, распишитесь здесь и здесь. Вам переходит двухкомнатная квартира, пятый этаж, номер пятьдесят восемь. С одним условием.
Она держала ручку и не могла понять, про какую квартиру он говорит. Пятьдесят восьмая — это же Аркадий Семёнович. Сосед через стенку. Тот самый, которого она двадцать семь лет знала только через «здравствуйте» в лифте. Тот, которого в феврале похоронили — она и на похороны-то пошла «как положено», принесла гвоздики, постояла в сторонке.
— С каким условием? — спросила она.
Нотариус был молодой, смотрел поверх очков устало и спокойно.
— В течение одного года вы должны написать и издать книгу воспоминаний. О вашем покойном супруге Николае Петровиче. Или о себе. Или о вашем доме. Тираж — не менее пятидесяти экземпляров.
Лидия Васильевна положила ручку.
— Это шутка?
— Нет. Завещание составлено полгода назад. В здравом уме, с юристом. Всё по закону.
— А почему я? Мы с ним почти не общались. Только здоровались.
— Этого я не знаю. В завещании сказано: «Передать квартиру Лидии Васильевне Покровской, проживающей в квартире пятьдесят семь». Больше ничего.
Она смотрела на синюю папку у него на столе. В этой папке — жизнь человека, которого она двадцать семь лет не замечала. И который, оказывается, думал о ней. Так думал, что оставил ей пятнадцать миллионов.
— А если не напишу? Не успею?
— Тогда квартира перейдёт в резервный фонд.
Она подписала. Вышла на улицу, дошла до остановки и только там заметила, что всё ещё держит в руке конверт с ключами.
Ключи оказались тяжёлые. Два обычных и один длинный — от почтового ящика.
Она стояла перед дверью пятьдесят восьмой и не могла решиться. За этой дверью сосед прожил двадцать семь лет. Она слышала, как он кашляет по утрам. Как у него тикают часы.
Замок щёлкнул.
Пахло пылью и валокордином. В прихожей висело серое мужское пальто на плечиках — будто хозяин вот-вот вернётся.
Над диваном — свадебная фотография в деревянной рамке. Молодой мужчина в костюме, молодая женщина в белом платье. Женщина кудрявая, с ямочками, смеялась в объектив. А мужчина был Аркадий Семёнович. Молодой, лет двадцати четырёх. И лицо у него было такое счастливое, какого она у соседа никогда не видела.
На журнальном столике лежали очки в футляре. Раскрытая книжка — Чехов, «Дама с собачкой». Закладка — троллейбусный билет от двадцатого февраля.
Он читал это в тот самый день, когда умер.
Она села на диван и заплакала. Не по мужу, не по себе — по нему. Который читал Чехова. Ездил в троллейбусе. Умер с закладкой на середине рассказа.
Потом вытерла лицо и обошла квартиру. Везде был порядок — не стерильный, живой. На кухне одна чашка стояла вверх дном на сушилке. Тапочки у кровати — одни. Всё по одному.
На холодильнике висел круглый магнитик с видом Селигера.
Коля когда-то ездил на Селигер. В молодости. Показывал фотографии, давно, в первые годы брака. А потом фотографии куда-то делись.
Она сняла магнитик, повертела в руках и положила обратно.
В апреле Лидия Васильевна спустилась в подвал. У каждой квартиры была своя кладовка. На двери пятьдесят восьмой висела бумажка: «А.С. Старостин, кв. 58». Почерк школьный, правильный.
Внутри — лыжи, банки из-под варенья, ящик с инструментами. А в углу — деревянный сундучок, обитый по краям металлом.
Она открыла.
Фотографии, пачками, перевязанные бечёвкой. Развязала первую — и замерла.
Четверо молодых людей у палатки. Мужчины в ковбойках, с рюкзаками. Женщины — в простых платьях, босые. Сзади костёр, речка.
Один из мужчин — Аркадий. Рядом — та самая женщина со свадебной фотографии. А второй мужчина…
Лидия Васильевна поднесла фотографию к лампочке.
Это был Коля. Её Коля. Молодой, двадцатидвухлетний, в тельняшке, с гитарой на коленях.
А рядом с ним — женщина. Босая, в ситцевом платье в горошек. Волосы длинные, до пояса. Смеётся так, что зубы все видно.
Это была она. Она сама. Двадцати двух лет.
Домой Лидия Васильевна поднялась, прижимая сундучок к груди. Поставила на стол, налила чаю — и забыла про чай.
Август 1977-го — Селигер. Май 1978-го — дача. Зима 1979-го — Новый год, ёлка, все четверо в бумажных колпаках.
На обороте одной фотографии — «Галя и Аркаша, июль 78». Значит, Галя — жена Аркадия.
Она напрягала память и ничего не могла вспомнить. Ни лиц, ни имён. Они с Колей поженились в сентябре семьдесят восьмого. Значит, это были его друзья. Знакомили невесту, гуляли вместе — а потом разошлись. Такое бывает. Переезд, работа. Жизнь.
Но Коля никогда не говорил. Ни разу за сорок с лишним лет. Ни про Аркадия, ни про Галю.
А когда Аркадий в девяносто восьмом въехал в соседнюю квартиру — они что, не узнали друг друга? Или узнали, но промолчали?
На дне сундучка лежала тетрадь. В клетку, в коричневой обложке. Дневник. Чужой дневник.
Она смотрела на него минут десять. Потом открыла.
Первая запись — июнь 1981-го.
«Гали больше нет. Три дня назад похоронили. Писать не могу, рука не слушается. Но если не буду писать, сойду с ума».
Дальше записи шли с большими перерывами. Аркадий писал редко, но помногу. О Гале. О работе — он был инженером на заводе. О том, что жениться больше не смог — «не потому что клятва, а потому что не получается. Сердце один раз умеет».
В записи от мая 1998 года Лидия Васильевна увидела имя мужа.
«Сегодня встретил Колю в лифте. Не видел его двадцать лет. Он меня не узнал — или сделал вид. С ним женщина. Красивая, лет сорока. В синем плаще. Он её не представил. Значит, или забыл, или стыдно перед ней за старую жизнь. Ну и пусть. Лишь бы ей было хорошо. Оказывается, мы в одном доме живём. Стена в стену».
У Лидии Васильевны действительно был синий плащ в девяносто восьмом. Она его потом отдала соседке с третьего этажа — хороший был, жалко, что стал мал.
Она закрыла тетрадь. Открыла снова. Читала до двух ночи. Плакала — сначала по Коле, впервые по-настоящему за все восемь лет после его смерти. На похоронах не плакала, на сороковинах не плакала, держалась каменная. А тут прорвало.
Потом плакала по Аркадию. По человеку, который двадцать семь лет жил за её стеной, здоровался в лифте — и молчал. А когда понял, что жить осталось мало, придумал способ оставить ей не квартиру — книгу. Заставить писать. Заставить вспоминать.
Не понимала только одного — почему Коля ей не сказал. Неужели правда забыл? Или было стыдно чего-то, о чём она не знала?
Сидела на кухне, пока не рассвело. Потом встала, пошла в спальню. Достала с антресолей старую обувную коробку, где хранила Колины документы. Перебирала долго. И нашла — на дне, в отдельном конверте — старую фотокарточку. Три на четыре. Молодой Коля рядом с молодым Аркадием. На обороте Колиной рукой: «Аркаша — лучший друг. 1976».
Значит, помнил. Не забыл. Молчал.
В районной библиотеке работал кружок мемуарной прозы для пенсионеров. Руководила им Татьяна Сергеевна — бывшая учительница литературы. Пять человек, все женщины за шестьдесят. Чай, сушки, тетрадки.
Лидия Васильевна пришла в сентябре.
— А вы о ком будете писать?
— О муже. И о соседе.
— Они были знакомы?
— Оказывается, да. Очень хорошо. Только я об этом узнала через полгода после того, как сосед умер.
Татьяна Сергеевна покачала головой.
— Пишите. И не бойтесь. Главное правило: не врать. Даже когда красиво соврать хочется — не врите.
Писала Лидия Васильевна всю зиму. Вставала в шесть, ставила чайник, садилась за стол. От руки, в тетрадях. Потом Татьяна Сергеевна помогла набрать на компьютере.
Сначала шло тяжело. Не знала, с чего начать — с Коли или с Аркадия. Потом пошла параллельно: глава про Колю, глава про Аркадия. Про Селигер, которого она не помнила. Про то, как Аркадий потерял Галю. Про то, как встретились в лифте в девяносто восьмом — и не узнали друг друга.
Книгу назвала «Стена в стену». Тираж сто экземпляров, мягкая обложка. На обложке — фотография четверых у палатки.
Рукопись сдала в феврале — ровно через год после смерти Аркадия.
Презентация прошла в той же библиотеке. Апрель, суббота, три часа дня. Пришло пять человек — Татьяна Сергеевна, три женщины из кружка и ещё пожилой мужчина с палочкой. Он приехал из Твери. Прочитал объявление в местной газете — Татьяна Сергеевна помогла его разместить.
Оказалось, это двоюродный брат Гали.
— Аркаша всегда говорил — самая хорошая женщина та, которая смеётся зубами, а не губами. Это он про Галю. А я на вас сейчас смотрю и думаю — и про вас, похоже, тоже.
Лидия Васильевна только кивнула.
Он остался после всех, пил с ней чай в библиотечной комнатке, рассказывал про Галю, про Аркадия. Подтвердил то, о чём она уже догадалась: Коля с Аркадием были близкими друзьями со студенческих лет. Разошлись после смерти Гали — Коля не смог видеть друга в таком состоянии, а потом стыдно стало, и чем дальше, тем стыднее. Так и не подошёл больше.
— Коля однажды написал Аркаше письмо. Уже в двухтысячных, — сказал старик. — Я знаю, потому что Аркаша мне показывал. Писал: «Прости, что пропал. Не знаю, как подойти теперь. Живём стена в стену, а не могу». Аркаша ответ написал. Не отправил — положил в стол. Одно слово: «Прощаю». Оставил неотправленным. Не хотел, чтобы Коля мучился ответом.
Лидия Васильевна слушала и думала: сколько всего происходило за той стеной, а она не знала.
Домой шла с картонной коробкой нераспроданных книг. Штук восемьдесят. Тяжело, но такси брать не стала.
Поднялась на пятый этаж. Остановилась у двери пятьдесят восьмой. Поставила коробку на площадку. Одну книгу взяла с собой.
В своей квартире положила книгу на тумбочку рядом с фотографией мужа. Поставила чайник, налила чай в чашку с синей каёмкой — из которой Коля пил последние годы.
Открыла книгу наугад. Страница сто сорок. Фотография, чёрно-белая, с волнистыми краями. Она и Коля, 1980 год, на даче. Теперь понятно, что у Аркадия с Галей.
Она смеялась на фотографии. А Коля смотрел на неё — не в объектив, на неё.
Лидия Васильевна долго сидела на кухне, потом встала, взяла ещё одну книгу с полки и вышла на площадку. Прислонила книгу к двери пятьдесят восьмой.
— Спасибо, Аркадий Семёнович, — сказала тихо.
Постояла немного. Вернулась к себе. Чай уже почти остыл, но она допила его до конца.