Она уже знала. Просто ещё не решила, что с этим делать.
Посуда вымыта, плита протёрта, Миша спит. Катя стояла у окна с остывшим чаем и смотрела на мокрый асфальт. Начало второго. Олег снова не приехал к ужину.
Она не звонила. Давно отучила себя звонить.
Телефон лежал на столе экраном вниз — сама перевернула, чтобы не смотреть на время. Выработалось само, где-то за последние три года. Именно тогда она первый раз поймала несовпадение — он говорил, что был на встрече в Химках, а карта списала деньги в кафе у метро Чистые пруды. Спросила. Он объяснил. Она приняла объяснение — потому что хотела принять.
Потом звоночки появлялись реже, но не исчезали. Иногда запах чужих духов, который она научилась не замечать. Иногда — закрытый ноутбук при её появлении. Рабочее, не лезь. Однажды, когда она зашла в кабинет за зарядкой, он резко захлопнул крышку и бросил через плечо: ты постучать не могла?
Пятилетний Миша уснул быстро, это было единственное, что сегодня получилось легко. Свекровь жила в десяти минутах езды, но появлялась раз в квартал — и всякий раз давала понять, что визит для неё жертва. Катина мама — в Подмосковье.
— Ты же сама хотела сидеть дома, — говорил Олег, когда она заикалась об усталости. — Я разве против?
Нет, он не был против. Просто платил — и считал это исчерпывающим ответом на всё.
Катя вышла на работу, когда Мише исполнилось три. Олег тогда поморщился: зачем, деньги есть. Она продержалась четыре месяца и уволилась — не из-за него, просто не вывезла: ребёнок, готовка, дорога, и никакой помощи. Больше к этой теме не возвращалась.
Дверь хлопнула около двух.
— Не спишь? — Олег разувался, не поднимая глаз.
— Жду. Ел?
— Да, перехватил.
— Где?
Он наконец посмотрел на неё — коротко, как смотрят на вопрос, который считают неуместным.
— С клиентами. Затянулось.
Подруга Соня говорила ей прямо: — Кать, я не понимаю, чего ты ждёшь. Ты же сама всё видишь.
— Ничего я не вижу, — отвечала Катя. И добавляла: — Пока не вижу.
Соня больше не настаивала. Просто смотрела так, как смотрят на человека, который идёт к краю и просит не трогать.
Олег закрыл дверь спальни. Через минуту задышал ровно. Так дышат люди, которым не о чем беспокоиться. Или те, кому уже всё равно.
Катя лежала рядом и смотрела в потолок.
Это было страшнее всего.
Годовщина. Семь лет.
Олег заказал столик в ресторане — из тех мест, куда ходят на первое свидание или чтобы произвести впечатление. Мишу накануне отвезли к Катиной маме.
Она надела платье, которое давно не доставала. Смотрелась в зеркало дольше обычного — не потому что хотела нравиться, а просто пыталась вспомнить, когда в последний раз выходила куда-то не ради ребёнка.
В ресторане было тихо, вполсвета. Олег был в хорошем настроении — расслабленный, обаятельный, такой, каким она знала его в самом начале. Это почему-то тревожило больше, чем его обычная замкнутость. Так бывает, когда человек спокоен именно потому, что ничего не боится.
Они успели заказать вино. Чокнулись. Потом появился официант.
— Добрый вечер, Олег Сергеевич. Вам как обычно?
— Да, спасибо.
— Напоминаем: карта постоянного гостя активна. Последний визит — позавчера, заказ на шесть тысяч.
Официант ушёл. Катя поставила бокал. Пальцы — аккуратно, чтобы не звякнуло.
— Позавчера ты был в Екатеринбурге, — сказала она ровно.
Пауза была на секунду длиннее, чем нужна невиновному человеку.
— Они напутали с датой. Я ужинал здесь на прошлой неделе, с партнёрами.
— С какими?
— Кать, давай не будем портить вечер.
Именно эта фраза — не будем портить — что-то в ней переключила. Не скандал, не слёзы. Просто что-то щёлкнуло.
Она улыбнулась. Допила вино. Поддержала разговор ни о чём — ремонт, Миша просится на футбол. Олег расслабился.
Решил, что пронесло.
На следующий день Катя позвонила Соне.
— Ты серьёзно хочешь, чтобы это сделала я?
— Сонь, мне не к кому больше.
— А сама?
— Если увижу — не сдержусь. И Мишу не с кем.
Пауза.
— Хорошо, — сказала Соня. Помолчала и добавила: — Но ты точно хочешь знать?
— Я уже знаю, — ответила Катя. — Мне нужно просто увидеть.
***
Фотографии пришли в среду, около шести. Катя в этот момент чистила картошку.
Телефон завибрировал. Потом ещё раз.
Она вытерла руки. Открыла.
Первый снимок — Олег выходит из машины. Второй — держит кого-то за руку. Тёмные волосы, каблуки, уверенная походка. Третий — они стоят у входа, и он наклоняется к ней, и это совсем не дружеский поцелуй в щёку.
Картошка осталась в раковине.
Катя сидела за столом и смотрела в экран, пока изображение не перестало что-либо значить — просто пиксели, просто свет. Семь лет. Миша. Платье на годовщину. И он — в том же ресторане. Но не с ней.
Потом встала и пошла собирать чемодан.
Работала методично. Его вещи — в одну сторону. Флешку из кармана зимней куртки переложила во внутренний карман сумки.
Она сделала ту копию несколько недель назад — не по плану, а потому что стало тревожно. В тот вечер он снова закрыл ноутбук при ней, бросил не твоё дело и ушёл на кухню. Она подождала. Зашла в кабинет. Открыла. Увидела папки с таблицами, колонки цифр, названия без НДС, суммы, которые никуда не отчитывались. Скопировала не потому что знала, зачем. Просто почувствовала — пригодится.
Олег приехал около полуночи.
— Кать? — заглянул в комнату, увидел чемодан. — Что это ещё такое?
Она вышла в прихожую. Встала так, чтобы он не мог пройти дальше.
— Часть вещей здесь. Остальное заберёшь, когда скажу.
— Ты в своём уме?
Катя протянула телефон.
Он посмотрел. Долго молчал. Потом усмехнулся — и это было хуже, чем если бы накричал.
— И что теперь? Ты никому не нужна без меня. Даже себе.
— Не твоя забота.
— Алименты на Мишу — получишь, не вопрос. Но содержать тебя никто не обязан. Почитай кодекс, а не Instagram.
— Олег, — сказала она спокойно, — ты помнишь папку на домашнем компьютере? Таблицы за три года.
Он замолчал. Взгляд на секунду ушёл куда-то в сторону кабинета — быстро, почти незаметно. Но она заметила.
— Ты блефуешь.
— Флешка в надёжном месте. И не одна копия. — Она чуть наклонила голову. — Развод, раздел имущества. И если будешь умничать — письмо в налоговую с вложением. Выбор за тобой.
Он взял чемодан. Дверь закрылась с таким грохотом, что задребезжало стекло.
***
Она заплакала только когда стихли шаги на лестнице.
Не навзрыд. Просто сидела на полу в прихожей, прислонившись к стене, и плакала тихо. Семь лет — это не цифра. Это запах его куртки, манера засыпать с включённым телевизором, то, как он учил Мишу завязывать шнурки в прошлом феврале. Всё это теперь было в прошлом — и болело не злостью, а именно этим.
Утром она подала заявление.
Через десять дней позвонила свекровь. Голос — усталый, как у человека, которого попросили сказать то, что он говорил уже много раз.
— Катерина. Ты отдаёшь себе отчёт, что делаешь?
— Отдаю.
— Он содержал тебя семь лет. И теперь ты решила его разорить.
— Он изменял мне, — сказала Катя. — Не первый год. Просто раньше я закрывала глаза.
— Мы все через это проходили, — ответила свекровь тише. Почти примирительно. — Ну и что теперь? Жизнь не кончается.
— Моя — нет, — согласилась Катя. — Именно поэтому я и подала.
Свекровь сменила тон резко, как будто смягчение не вышло и она вернулась к тому, с чего привыкла.
— Меркантильная ты…
Катя нажала отбой. Занесла номер в чёрный список.
Открыла ноутбук. Стала обновлять резюме.
Через два месяца — первое заседание. Олег пришёл с адвокатом. Катя — со своим. Они не смотрели друг на друга в зале. Она поймала себя на том, что руки чуть подрагивают, и сжала их на коленях. Впервые за всё это время почувствовала, что может дрогнуть. Не от страха перед ним — от понимания, что это действительно конец. Не развод на бумаге, а вот это — зал, чужие люди, его профиль в трёх метрах.
В коридоре он подошёл сам.
— Ты понимаешь, что могла просто поговорить со мной?
Катя посмотрела на него.
— Олег, я разговаривала с тобой семь лет.
Он не нашёлся, что ответить.
Она застегнула пальто и вышла.
На улице было холодно, но не неприятно. Миша ждал у бабушки. Вечером — суп, ранний отбой. Завтра — звонок по поводу собеседования.
Она больше не ждала, что её выберут. Она выбрала себя. Знала, что будет тяжело. Но впервые за долгое время — честно.