Особняк семьи Воронцовых встретил Марину неприветливым холодом. Огромные кованые ворота, скрипнув, пропустили её старенькую «Тойоту» на подъездную аллею, обсаженную мрачными, вековыми елями. Дождь барабанил по лобовому стеклу, словно отговаривая: «Уезжай, пока не поздно». Но уезжать было некуда. Съемная квартира в спальном районе требовала оплаты, а долги бывшего мужа, которые по какой-то злой иронии судьбы легли на её плечи, не оставляли выбора. Агентство обещало баснословную сумму за месяц работы.
Должность звучала благородно: «Компаньонка для пожилой дамы». На деле же, как шепнула ей диспетчер, это означало: «Девочка для битья при невыносимой мегере».
Элеонора Генриховна Воронцова сидела в инвалидном кресле у огромного окна, выходящего на серый, плачущий сад. Ей было за восемьдесят. Сухая, прямая как палка, с идеально уложенными седыми волосами и пронзительными, выцветающими голубыми глазами, которые, казалось, видели человека насквозь и сразу находили все его изъяны.
— Вы опоздали на четыре минуты, — это были её первые слова. Голос скрипел, как старый паркет, но в нём звенела сталь. — Терпеть не могу непунктуальность. И снимите этот ужасный желтый плащ, от него рябит в глазах.
Марина глубоко вдохнула, напоминая себе о цифрах в контракте.
— Добрый день, Элеонора Генриховна. Пробки на шоссе. Я Марина, ваша новая…
— Я знаю, как вас зовут, — отрезала старуха. — Предыдущая сбежала через три дня. У нее, видите ли, были «слабые нервы». Посмотрим, на сколько хватит вас. Принесите мне чай. Эрл Грей. Заваривать ровно три минуты, ни секундой больше. И без сахара.
Следующие три дня превратились для Марины в филиал ада на земле. Элеонора Генриховна была не просто капризной; она была виртуозом в искусстве выведения из себя. Чай всегда был либо слишком горячим, либо недостаточно терпким. Подушки на её кресле лежали «под неправильным углом». Читать ей вслух французские романы Марина должна была с определенной интонацией, а её произношение старуха комментировала с ядовитым сарказмом.
Взрыв произошел на четвертый день.
Марина принесла обед — легкий овощной суп-пюре, приготовленный по строгим диетическим предписаниям врача. Элеонора Генриховна, едва пригубив ложку, брезгливо сморщилась и резким движением руки оттолкнула тарелку. Фарфор жалобно звякнул, суп выплеснулся на белоснежную скатерть и задел джинсы Марины.
— Это помои! — заявила старуха, гордо вскинув подбородок. — Вы хотите меня отравить? Позовите кухарку, а сами идите и выучите, как нужно подавать еду в приличном доме! Вы здесь прислуга, так ведите себя соответственно!
Внутри Марины что-то оборвалось. Месяцы стресса, предательство мужа, бесконечные попытки свести концы с концами, бессонные ночи и эти три дня унижений слились в один горячий ком, подкативший к горлу. Она медленно поставила поднос на стол, взяла салфетку и, не мигая, посмотрела в ледяные глаза Воронцовой.
— Знаете что, Элеонора Генриховна? — голос Марины был тихим, но в нем дрожала такая ярость, что старуха даже слегка отшатнулась. — Я согласилась на эту работу, потому что мне нужны деньги. Я готова помогать, читать вам дурацкие романы и заваривать чай с секундомером. Но я тоже не нанималась нянчить капризных старух и терпеть хамство!
Повисла звенящая тишина. В библиотеке были слышны только удары капель дождя о стекло и тяжелое дыхание Марины. Она ждала, что сейчас её уволят. Ждала крика, истерики, звонка в агентство.
Элеонора Генриховна смотрела на нее долгим, нечитаемым взглядом. Затем уголки её тонких губ едва заметно дрогнули.
— Наконец-то, — сухо произнесла она. — Я уж думала, вы очередная бесхребетная амёба, которая будет глотать мои оскорбления ради зарплаты. Уберите со стола, Марина. И скажите кухарке, чтобы в следующий раз добавила мускатный орех.
С этого дня всё изменилось. Нет, Элеонора не превратилась в добрую фею. Она оставалась требовательной и язвительной, но в её придирках исчезла та уничижительная злоба, с которой она встречала Марину вначале. Между ними установился странный, негласный паритет. Марина отвечала на сарказм сарказмом, не позволяла вытирать о себя ноги, и, к её собственному удивлению, старухе это нравилось. Она уважала силу.
За броней из цинизма Марина начала замечать глубокое, грызущее одиночество. Элеонора Генриховна жила в огромном доме совершенно одна. О её семье в доме не говорили. Лишь однажды Марина видела, как старуха долго и мучительно смотрит на старую фотографию молодого мужчины с упрямым взглядом и непокорной темной челкой, но та поспешно спрятала снимок, заметив компаньонку.
Гром грянул в конце второй недели.
Был поздний вечер. Марина читала в библиотеке, укутавшись в плед, когда услышала шум мотора, а затем — звук открывающихся входных дверей. Резкие, уверенные шаги эхом разнеслись по холлу.
Она вышла в коридор и столкнулась с мужчиной. Он скидывал мокрое от дождя пальто на руки заспанной экономке. Высокий, широкоплечий, с темными, слегка влажными волосами и профилем, который показался Марине смутно знакомым. На нем был дорогой костюм, сидевший безупречно, но галстук был ослаблен, а в глазах читалась крайняя степень усталости и раздражения.
Мужчина обернулся и смерил Марину холодным, оценивающим взглядом. От её домашних джинсов и безразмерного свитера до растрепанных волос.
— А вы еще кто такая? — его голос был низким, с бархатными нотками, но тон — абсолютно высокомерным. — Очередная сиделка, решившая погреть руки на деньгах моей бабки?
Это был Артур. Внук Элеоноры Генриховны, о котором гудело агентство — успешный архитектор, сколотивший собственное состояние, холодный, жесткий и почти не навещавший бабушку. Тот самый мужчина с фотографии.
Марина выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает уже знакомая злость. Воронцовы явно были сделаны из одного теста.
— Добрый вечер, — ледяным тоном ответила она. — Меня зовут Марина. Я компаньонка Элеоноры Генриховны. И я бы попросила вас выбирать выражения, мы с вами на брудершафт не пили.
Брови Артура поползли вверх. Он явно не привык, чтобы с ним так разговаривал наемный персонал.
— Дерзкая. Это что-то новенькое, — усмехнулся он. — И сколько вы здесь продержитесь? Неделю? Две? Бабушка обожает пережевывать таких, как вы, на завтрак.
— Мы с ней как-нибудь сами разберемся, — отрезала Марина. — Она уже спит. Пожалуйста, не шумите.
Она развернулась и ушла в свою комнату, чувствуя спиной его тяжелый взгляд.
Присутствие Артура в доме изменило всё. Он приехал на несколько дней из-за каких-то проблем с оформлением наследственных документов на часть поместья. Между ним и бабушкой стояла стена холода и невысказанных обид. За обеденным столом повисало напряжение, которое можно было резать ножом. Они общались короткими, рублеными фразами, полными скрытых упреков.
Марина оказалась между двух огней. Артур постоянно цеплял её, пытаясь подловить на некомпетентности или корысти. Он следил за каждым её шагом.
— Вы неправильно держите её коляску на спуске, — делал он замечание, когда Марина вывозила Элеонору в сад.
— Если бы вы приезжали чаще, чем раз в пятилетку, вы бы знали, что Элеоноре Генриховне больно, когда коляску наклоняют слишком сильно, — парировала Марина, даже не глядя на него.
Элеонора Генриховна в их перепалки не вмешивалась, но Марина замечала в её глазах странный блеск. Старуха явно наслаждалась этим спектаклем.
Однажды ночью Марина спустилась на кухню за стаканом воды. Дом спал, погруженный в темноту и тишину. Внезапно она заметила свет в малой гостиной. Дверь была приоткрыта. Артур сидел в кресле, откинув голову на спинку. В руке он держал стакан с виски, но не пил, а просто смотрел на тлеющие угли в камине. Без своего привычного панциря из сарказма и высокомерия он выглядел бесконечно уставшим и… одиноким.
Марина хотела незаметно уйти, но половица предательски скрипнула.
— Не прячьтесь, Марина, — не поворачивая головы, произнес он.
Она нерешительно вошла в комнату.
— Я не пряталась. Шла за водой.
— Налейте и мне, — он кивнул на графин на столике.
Она налила воды, поставила стакан перед ним и хотела уйти, но он вдруг заговорил.
— Почему вы здесь? На самом деле? Вы не похожи на типичную сиделку. Вы образованны, у вас острый язык и ни грамма подобострастия.
— Жизнь заставила, — коротко ответила Марина. — Долги.
— Чьи? — он посмотрел на нее в упор.
— Мужа. Бывшего. Он оказался не тем человеком, за которого я выходила. Оставил меня с кредитами и сбежал.
Артур долго смотрел на нее. В его глазах что-то дрогнуло.
— Мой отец тоже оказался не тем человеком, — тихо сказал он. — Он бросил семью, когда мне было десять. Украл деньги, которые принадлежали бабушке. С тех пор она закрыла свое сердце. Запретила даже произносить его имя. А я… я слишком на него похож. Внешне. Ей больно на меня смотреть, а мне больно видеть, как она угасает в этом чертовом склепе, отказываясь от помощи семьи.
Это было первое искреннее признание между ними. Марина вдруг поняла всю трагедию этой семьи. Двое людей, которые отчаянно любят друг друга, но спрятались за стенами из гордости и прошлых обид.
— Она ждет вас, Артур, — мягко сказала Марина. — Каждый день. Она не признается в этом даже себе, но это так.
Он горько усмехнулся:
— Вы наивны, Марина.
С этой ночи между ними что-то изменилось. Взгляды стали задерживаться дольше положенного. Случайные прикосновения, когда они оба тянулись к одной и той же книге в библиотеке, обжигали. Артур перестал язвить. Он начал присматриваться к Марине: как она смешит его бабушку, как бережно поправляет ей плед, как её глаза светятся, когда она рассказывает о прочитанном романе. Он видел не обслуживающий персонал, а живую, яркую, искреннюю женщину. И это пугало его до чертиков.
Кульминация наступила за день до отъезда Артура.
Элеоноре Генриховне стало плохо. Подскочило давление, она побледнела и начала задыхаться. Марина действовала четко и быстро: лекарства, открытые окна, звонок врачу. Артур, услышав суету, ворвался в спальню. Паника исказила его лицо.
— Что вы с ней сделали?! — закричал он на Марину, хватая бабушку за руку. — Я же говорил, что нельзя доверять дешёвым сиделкам! Если с ней что-то случится…
Марина, бледная как мел, отстранила его в сторону.
— Успокойтесь! У нее криз на фоне перемены погоды. Врач уже едет. Не смейте кричать на меня в её комнате!
Врач приехал через двадцать минут. Поставил укол, успокоил, что жизни Элеоноры Генриховны ничего не угрожает, прописал покой и уехал.
Когда старуха уснула, Артур вышел в коридор. Он провел рукой по лицу, пытаясь успокоить дрожь.
— Марина… — начал он, оборачиваясь к ней.
Но Марина уже стояла с небольшой спортивной сумкой в руках. На ней был тот самый нелепый желтый плащ, в котором она приехала.
— Что вы делаете? — Артур нахмурился, не понимая.
— Я ухожу, — голос Марины был твердым, хотя внутри всё дрожало от боли и обиды. — Моя смена окончена. Агентство пришлет вам замену завтра утром.
— Какую замену? Куда вы уходите? Ночь на дворе! — Артур шагнул к ней, его глаза расширились от непонимания и внезапного страха.
— Туда, где меня не будут называть «дешевой сиделкой» и обвинять в том, чего я не делала, — Марина посмотрела ему прямо в глаза, сдерживая слезы. — Я заботилась о вашей бабушке не только за деньги, Артур. Я полюбила её. Но я не позволю вам вытирать о меня ноги каждый раз, когда вам страшно. Я говорила это ей, скажу и вам: я не нанималась нянчить капризных Воронцовых! Прощайте.
Она развернулась и пошла по коридору. Артур стоял как вкопанный, парализованный осознанием того, что он только что натворил. Он обидел единственного человека, который принес свет и тепло в этот мертвый дом. Человека, без которого, как он вдруг понял, он больше не представляет своей жизни.
Дверь в спальню скрипнула. На пороге в инвалидном кресле сидела Элеонора Генриховна. Она выглядела уставшей, но её глаза горели прежним огнем.
— Идиот, — слабо, но четко произнесла она. — Весь в отца. Только тот был трусом, а ты просто слепец. Догони её, болван, пока она не уехала. Если ты её упустишь, я вычеркну тебя из завещания и отпишу всё приюту для бездомных кошек.
Артур моргнул, глядя на бабушку. Впервые за много лет она смотрела на него не с укором, а с надеждой. Он коротко кивнул и бросился к лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
Дождь лил стеной. Марина шла по подъездной аллее к своей машине, едва разбирая дорогу из-за слез, смешавшихся с каплями дождя. Она чувствовала себя такой разбитой. Только-только её жизнь начала налаживаться, только она почувствовала себя нужной, как всё снова рухнуло. И почему сердце так болит? Не из-за потери работы. А из-за его глаз...
— Марина! — сквозь шум дождя раздался крик.
Она не обернулась, ускоряя шаг. Но он бежал быстрее. Артур догнал её возле машины, схватил за руку и резко развернул к себе. Он был без куртки, рубашка мгновенно промокла и прилипла к телу.
— Пустите! — крикнула она, пытаясь вырваться.
— Нет! Пожалуйста, выслушай меня! — он перешел на «ты», и это прозвучало так интимно и отчаянно, что Марина замерла. — Я был идиотом. Кретином. Я испугался. Испугался за бабушку, испугался того, что теряю контроль. Но больше всего я испугался того, что чувствую к тебе.
Марина подняла на него глаза. Вода стекала по его лицу, он тяжело дышал.
— Ты ворвалась в этот дом со своим нелепым желтым плащом и своим дерзким характером и перевернула всё вверх дном, — продолжал он, не отпуская её рук. — Ты заставила бабушку снова улыбаться. Ты заставила меня… снова почувствовать себя живым. Прости меня, Марина. Пожалуйста. Не уходи.
— Артур… — она хотела сказать, что всё это ошибка, что они из разных миров, что всё слишком сложно.
Но он не дал ей договорить. Артур притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был отчаянным, влажным от дождя и соленым от её слез. В нем было всё: извинение, страх потери и признание, для которого не нужны слова. Марина закрыла глаза и ответила на поцелуй, чувствуя, как холодный осенний вечер внезапно наполняется обжигающим теплом.
Прошел год.
Особняк Воронцовых изменился до неузнаваемости. Мрачные ели уступили место светлым кустарникам, окна были распахнуты навстречу солнцу, а в холле больше не пахло нафталином и одиночеством.
Марина сидела на террасе, читая книгу. На её пальце поблескивало скромное, но изящное кольцо с бриллиантом. Рядом, в своем неизменном кресле, сидела Элеонора Генриховна. Она выглядела лучше, чем год назад — щеки порозовели, а взгляд стал мягче. На её коленях спал пушистый рыжий кот, которого Марина подобрала на улице несколько месяцев назад.
С подъездной аллеи донесся шум мотора. Элеонора Генриховна открыла глаза.
— Опять он несется как сумасшедший, — проворчала она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.
Артур взлетел по ступенькам на террасу. В руках он держал огромный букет белых пионов. Он поцеловал бабушку в щеку (от чего та картинно отмахнулась: "Телячьи нежности!"), а затем подошел к Марине и поцеловал её в губы, долго и нежно.
— Как мои девочки? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Твоя бабушка снова отказывается пить таблетки, — пожаловалась Марина, улыбаясь.
— Это не таблетки, а отрава, — парировала старуха. — И вообще, Марина, вы обещали дочитать мне Мопассана. Если вы думаете, что статус жены моего внука освобождает вас от обязанностей компаньонки, то вы глубоко заблуждаетесь!
Артур рассмеялся, обнимая Марину за плечи.
— Боюсь, тебе придется ей уступить, дорогая. Ты же знаешь, с ней бесполезно спорить.
Марина вздохнула, театрально закатив глаза, но в её взгляде читалось абсолютное, спокойное счастье.
Она посмотрела на Артура, потом на Элеонору Генриховну, поглаживающую кота.
— Знаете, — хитро прищурившись, сказала Марина. — Когда-то я поклялась, что не нанималась нянчить капризных старух и их невыносимых внуков.
Элеонора Генриховна фыркнула:
— И тем не менее, милочка, вы справляетесь с этим блестяще. А теперь открывайте книгу. Глава пятая. И ради бога, следите за произношением!
Марина с улыбкой открыла книгу. Она не нанималась всё это терпеть. Она просто нашла свой дом.
