– От чего ты устаёшь? Ребёнок же спит.
Свекровь сказала это ровно в тот момент, когда я уронила чайную ложку в раковину, полную невымытой посуды. Ложка звякнула и ушла под разводы от пены. Я посмотрела на свои руки – в муке от того, что пыталась испечь пирог ещё в десять утра. Было почти два часа дня.
Милана Павловна стояла в дверях кухни, в пальто, с пакетом из «Пятёрочки». Она приходила к нам каждую среду. Каждую среду последние шесть месяцев. Я посчитала как-то ночью, когда не спалось в третий раз за подъём: двадцать четыре раза. Двадцать четыре среды.
– Да вот пирог хотела, – сказала я.
– С восьми утра не могла испечь? – свекровь сняла пальто, повесила на крючок. – Герка спит же. У тебя три часа свободных.
Герасим спал третий раз за день – по двадцать минут. В прошлый подъём он заорал так, что соседка сверху стукнула по батарее. У него резались нижние зубы – двое сразу. Педиатр сказала: зубы и колики вместе, бывает, перетерпите. Я терпела уже шестой день.
Милана Павловна прошла на кухню, открыла холодильник.
– А что у вас тут? Опять не варила?
Я не варила. Я вообще ничего не варила с пятницы. С пятницы у меня был один режим: покормить Герку, успеть поесть самой, упасть на диван, вскочить, успокоить, снова покормить. Ефим уходил в семь утра. Возвращался в восемь вечера. Между семью утра и восемью вечера я была одна. С двумя зубами, коликами и семимесячным ребёнком, который считал, что спать больше часа подряд – это оскорбление.
– Не успела, – сказала я.
– Феня, – свекровь поставила пакет на стол, достала кефир, – я тебе честно скажу. Я троих вырастила. Работала в библиотеке по сменам. У меня было всё по часам. Каша в восемь, суп в час, творог в пять. И я ещё успевала полы помыть.
– Другие дети были.
– Дети одинаковые, Феня. Это мамы разные.
Я посмотрела на неё. Хотелось что-то сказать. Хотелось сказать, что у её троих был муж, который приходил с работы и играл с ними, пока она варила. Что у неё были ясли с трёх месяцев – ей самой рассказывала. Что у неё не было «Инстаграма» с картинками, как у других мамы-блогерш всё идеально. Что она не кормила грудью каждые два часа ночью.
Я ничего не сказала. Я налила ей чаю. Она достала из пакета сушки.
– Герка спит ещё полчаса минимум, – сказала она. – Ты бы посуду помыла, что ли. А то приеду в следующую среду – опять гора.
Я кивнула. Молча. И пошла мыть посуду. Не потому что согласилась. Потому что не было сил спорить.
В четыре Милана Павловна ушла. На пороге обняла меня, потрепала по щеке, как маленькую.
– Ты не обижайся. Я же по-доброму.
Я закрыла за ней дверь и прислонилась к ней лбом. Было тихо. Герасим спал. В доме пахло сушками и чужими духами. Я пошла на кухню, села на табуретку. Посмотрела на чистую раковину. Всё-таки помыла.
Зазвонил телефон. Ефим. Я взяла.
– Мама позвонила. Говорит, ты какая-то кислая сегодня.
– Устала просто.
– Феня, – муж вздохнул в трубку. – Ну не обижайся. Она правда по-доброму. Она просто не понимает.
– Она не хочет понимать.
– Ну мам, ну что ты.
Я положила трубку. Герасим заплакал. Я пошла к нему. Взяла на руки. Он прижался к моей шее, горячий. Я села в кресло, покачала. Он не засыпал. Я смотрела в окно. Там уже темнело.
На следующей неделе Милана Павловна пришла с подругой. Я не знала, что она приведёт подругу. Просто открыла дверь – и увидела двоих.
***
Первого сентября племянница Ефима шла в первый класс. Соня, дочь золовки. Семья собиралась в кафе – отметить. Приглашали всех. Я сказала накануне: мы не сможем, у Герки третий день температура.
– Зубы же, – сказала свекровь. – Ну и что. Покапаешь жаропонижающее, поедем.
– Милана Павловна, у него тридцать восемь и пять.
– У меня у Ефима в пять месяцев сорок было, и ничего.
Я промолчала. Ефим поехал один. Я осталась дома. Герасим всю ночь плакал, я его держала столбиком, он срыгивал, я меняла ползунки, меняла простыню, снова укладывала. В семь утра он уснул. Я тоже уснула – прямо в кресле, на котором его держала.
В десять меня разбудил звонок. Свекровь. Я взяла, не глядя.
– Феня, ты где? Все собрались. Соня ждёт бабушку с тётей Феней.
Я сказала про температуру. Сказала про ночь. Сказала, что не могу – не могу в кафе с младенцем у которого зубы и температура.
– Феня, – свекровь говорила громко. Я слышала на фоне голоса – вся родня рядом. – Ну это уже неприлично. Мы здесь все, тортик купили. Девочка расстроится.
– Милана Павловна, я не могу.
– Знаешь что, – она понизила голос, но я слышала, как она отвернулась в сторону и сказала громко, чтобы все слышали: – Феня у нас принцесса. Спит и всё. У неё всегда что-то. Ну ладно, передам Соне, что тётя Феня занята.
И отключилась.
Я сидела с телефоном в руке. Положила его на подлокотник кресла. Рядом спал Герасим. Я смотрела на его пушок на виске. Слышала, как у меня в ушах звенит.
Ефим потом рассказал. Он рассказывал в машине, по дороге домой, часа через четыре. Как за столом свекровь объявила всем: «Феня не смогла, у неё опять что-то». Как Соня, первоклассница в белом банте, спросила громко: «А почему тётя Феня не пришла?» И как все замолчали. И как свекровь сказала, нарочно громко: «Тётя Феня занята. Она отдыхает».
Отдыхает. При семимесячном ребёнке с температурой.
Как потом весь вечер свекровь повторяла: «Я троих поднимала, никогда никого не подводила. Всегда на праздниках была первой. А Феня у нас особенная». Как золовка, перебирая салфетку, спросила: «А она вообще устаёт от чего-то? Ребёнок же спит».
Эту фразу мне потом передали. Не специально – сестра Ефима, Лариса, сама не понимая, повторила в разговоре. «Ну мама сказала, ты знаешь, она всегда так говорит – ребёнок же спит, от чего устать».
Ребёнок же спит.
Эту фразу я слышала от свекрови сорок семь раз. Я считала. Не с самого начала – начала считать с третьего месяца, когда поняла, что запоминаю каждый раз, как удар. Сорок семь – это только те, что мне в лицо. Были ещё по телефону, были ещё через мужа. Их я не считала.
Я сидела в кресле, смотрела на спящего Герку. Он сопел, приоткрыв рот. Горячий. Я положила руку ему на лобик – тридцать семь и три. Спадало. Хорошо.
Я взяла телефон. Открыла диктофон. Записала голосовое. Тридцать секунд.
«Милана Павловна. Сегодня ночью Герасим просыпался пять раз. В половине двенадцатого. В час ночи. В половине третьего. В четыре. В половине шестого. Я кормила, меняла, укачивала. В семь он заснул. До этого три ночи подряд то же самое, плюс-минус раз. Температура тридцать восемь и пять. Это если вам интересно, от чего я устаю. Больше я не еду никуда, если Герка болеет. И никаких тортиков».
Отправила. Нажала «отправить» и отложила телефон. Рука дрожала.
Свекровь не ответила. Ни в тот день, ни назавтра. Сутки молчала.
Ефим вечером спросил:
– Ты маме что-то написала?
– Написала.
– Она плачет.
Я ничего не ответила. Я сидела в ванне, положив голову на край. Слушала, как вода капает из крана. Я могла бы сказать: пусть плачет. Я могла бы сказать: я рыдаю каждую ночь. Я могла бы много чего сказать. Я молчала.
Через неделю пришло сообщение от Миланы Павловны: «Забудем. Я приду в среду».
И пришла. С сушками. Как будто ничего не было.
***
Среда. Ноябрь. За окном – мокрый снег. Герасим лежит на ковре, сучит ножками, тащит в рот погремушку. Ему уже почти восемь месяцев. Зубов четыре. Колики прошли. Но спит всё так же – по часу-полтора. Никакого режима.
Свекровь зашла, разделась, сразу к внуку.
– Ой ты мой хороший! Дай посмотрю. Зубки где? А, ну два снизу, два сверху. Красавец. Феня, а ты почему его опять на пол положила? Застудит.
– Ковёр тёплый.
– Сквозняк же. Я всегда Ефима на диване держала. На диване ребёнок видит сверху и чувствует себя увереннее. А на полу он всегда снизу – и страшно, и дует. Это же элементарно.
– Педиатр говорит, на полу развивается лучше.
– Педиатр у тебя чего – бог? Я своих без педиатра поднимала. Раз в полгода в поликлинику – и всё, живые, здоровые.
Я промолчала. Достала кастрюлю, начала резать лук. Свекровь села рядом, взяла Герку на руки. Он потянулся к её цепочке, стал теребить.
– Феня, – начала она, – ты всё-таки режим введи. Ну невозможно же. Кормишь по требованию, он у тебя и ест когда попало, и спит когда попало.
– Он сам засыпает когда устанет.
– Это неправильно. Ребёнку нужен режим. Я троих поднимала – все с трёх месяцев по часам спали. В девять уложила – до семи тишина.
– Милана Павловна, он сосёт по два часа.
– Потому что ты ему даёшь соску грудную вместо дела. Дай водички. Пустышку дай. Не бери на руки – избалуешь.
Я резала лук. Слёзы шли, и я не понимала – от лука или не от лука. Нож двигался медленно, как чужой.
– И вот ещё, – свекровь продолжала, качая Герку, – ты зря спишь когда он спит. Вот он спит – а ты вместо того чтобы дела делать, ложишься. У меня в твоём возрасте всё было: и обед, и полы, и муж накормлен. А ты вон – посуда с утра, щи варишь к ужину.
– Герасим просыпается каждые полтора часа, – сказала я, не отрываясь от лука. – Я не высыпаюсь. У меня два-три часа сна в сутки. Суммарно, не подряд.
– Все так говорят. А я тебе скажу: это от головы. Ты себя настроила, что устаёшь. И устаёшь. А настроилась бы, что бодра – была бы бодра. Это же психология.
Психология.
Я положила нож. Подошла к раковине, включила воду, подержала руки под холодной. Минуту. Две. Пальцы свело.
Я отложила нож. Положила ладони на столешницу. Посмотрела на неё.
– Милана Павловна. А давайте вы мне покажете.
– Что?
– Как надо. Вы останетесь на ночь. Одну. С Герасимом. Мы с Ефимом уедем. Вы покажете мне мастер-класс. Утром я приеду – и буду знать, как.
Свекровь засмеялась. Она думала, я шучу.
– Феня, ну ты даёшь. Я в любой момент готова. Хоть завтра.
– Не завтра. В субботу. Мы с Ефимом уедем в санаторий. Подарок от его работы, на одну ночь. Мы собирались отказаться – Герку не с кем. А раз вы готовы – поедем.
Милана Павловна перестала качать. Посмотрела на меня. Увидела, что я не шучу.
– Ну… а чего же нет. Поезжайте. Я и покажу.
Она говорила уверенно. Но глаза у неё стали другие. Она посмотрела на Герку. Герка заплакал – ему надоело сидеть на коленях. Свекровь попыталась качать – он заплакал громче. Протянула его мне. Я взяла, приложила к груди. Он замолчал.
– Ну вот, – сказала свекровь. – Ты его к груди приучила. Это всё грудь.
– В субботу, – сказала я. – Значит, договорились.
Она кивнула. Ушла через полчаса – быстрее обычного. У двери обернулась:
– Ты сцеди молоко. Я ему из бутылочки дам.
– Сцежу.
Она ушла. Я закрыла дверь. Прислонилась к ней. Герасим сидел у меня на руках, тянул за волосы. Я смотрела на его макушку. На ушки с тонкими просвечивающими венками. Дышала.
В субботу. Одна ночь. Одна.
Ефим пришёл вечером. Я рассказала. Он присвистнул.
– Феня. Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Мама в обиде будет.
– Она сама согласилась.
– Она согласилась, потому что думает, справится.
– Вот и посмотрим.
Ефим сел рядом. Молчал. Потом сказал:
– Знаешь, может, и правильно. А то она мне тоже житья не даёт – Феня то, Феня сё. Пусть посмотрит изнутри.
Я удивилась. Впервые за восемь месяцев он сказал что-то не в защиту матери.
В ночь с пятницы на субботу Герасим просыпался шесть раз. Как по заказу. Как будто знал.
В субботу утром я сцедила триста миллилитров. Написала на листочке инструкцию: сколько давать, когда, как подогревать, где пустышки, где памперсы, куда звонить если что. Положила листочек на холодильник. Магнитом.
В двенадцать приехала свекровь. С сумкой. Уверенная.
– Ну всё, отдыхайте. Я справлюсь.
Я поцеловала Герку в щёчку. Он не понял. Смотрел на меня круглыми глазами. Я вышла. Ефим закрыл дверь.
В машине я сидела как каменная. Ефим молчал. Проехали пятнадцать километров – я расплакалась. Ехали ещё сто пять. Я плакала. Ефим держал меня за руку свободной рукой, не говорил ничего.
В санатории мы поели. Я легла спать в девять вечера. Спала до десяти утра. Тринадцать часов. Первый раз за восемь месяцев.
Телефон я отключила. Вечером, перед сном. Намеренно. Положила его в ящик тумбочки и закрыла.
***
В девять утра я включила телефон. На экран выпало семнадцать пропущенных. Восемь от свекрови. Шесть от Ларисы. Три от мужа Ларисы. Я посмотрела на Ефима. Он уже включил свой. У него было пятнадцать. Мы переглянулись.
– Поедем, – сказал он.
В машине мы почти не разговаривали. Я смотрела в окно. Поля, лесополосы, серое небо. Я держала телефон в руке. Не перезванивала. Пусть ещё подождут.
Приехали в час дня.
Дверь открыла свекровь. Я её не узнала. Волосы всклокочены. Халат мой – мой, не её, – надет поверх юбки. Под глазами – чёрные круги. Она посмотрела на меня, открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
– Ты где была?! Я звонила! Я всю ночь звонила! Я Ларисе звонила! Мы чуть скорую не вызвали!
– Что случилось? – спросила я ровно.
– Что случилось?! Он орал! Всю ночь! Я не знала что делать! Я дала бутылочку – он не взял! Я подогрела – он не взял! Я качала – он орал громче! Я уложила – он орал в кроватке!
Я прошла в комнату. Герасим лежал на ковре. Один. Без присмотра. Он не плакал. Он просто лежал и смотрел в потолок, и у него были такие же чёрные круги, как у бабушки. Я взяла его на руки. Он прижался ко мне и тут же заснул. Через полминуты. Как обрубило.
Я вернулась на кухню. Свекровь стояла у плиты. Пыталась сварить кашу. Каша пригорела. На сковороде – той самой, чугунной, которую она всегда восхваляла, – лежала чёрная корка. Запах стоял по всей квартире. Я не заметила с порога только потому, что открыла окно автоматически.
– Милана Павловна. Сядьте.
Она села. Не на табуретку – мимо. Ефим подхватил. Посадил.
– Он не ел, – сказала она. – Всю ночь не ел. Я разводила. Он выплёвывал. Я не понимала что делать. Я сама ничего не ела. Я не спала ни минуты. Ни одной минуты, Феня.
Я смотрела на неё. Молчала.
Она подняла глаза.
– Как ты это выдерживаешь? Каждую ночь?
Я не ответила. Я налила ей воды в стакан. Поставила перед ней.
– Теперь вы знаете, Милана Павловна. От чего я устаю.
Она опустила голову. Руки у неё дрожали. Она не плакала. Просто дрожала.
Я пошла в комнату, положила Герку в кроватку. Он не проснулся. Я вернулась. Свекровь уже стояла. Она собирала сумку. Молча. Не глядя на меня. Ефим пытался ей что-то сказать. Она мотала головой.
– Я поеду. Я сама. Я на такси. Я не могу.
Она надела пальто поверх халата. Моего халата. Забыла. Я не сказала. Пусть уходит как есть.
У двери она обернулась. Посмотрела на меня. И сказала только:
– Я не знала.
И ушла.
Ефим закрыл дверь. Прислонился к ней.
– Чёрт, – сказал он тихо. – Чёрт.
Я пошла на кухню. Выскребла подгоревшую кашу в мусорку. Кастрюлю замочила в раковине. Села. Посмотрела на магнитик с инструкцией – он так и висел нетронутый. Я его не трогала. Пусть висит. Я открыла окно шире. Воздух был холодный, декабрьский. Я дышала.
Ефим сел напротив. Молчал. Потом сказал:
– Ты её сломала.
– Я её не ломала. Она сама.
– Она приехала уверенная. А уезжает…
– Ефим. Восемь месяцев она говорила, что я лентяйка. Сорок семь раз – «ребёнок же спит». Она считала меня слабой. Я просто дала ей увидеть.
Он ничего не ответил. Пошёл к сыну, наклонился над кроваткой. Герасим спал. Дышал ровно. Ефим смотрел долго.
***
Прошёл месяц.
Свекровь не звонит. В средах нет. Сушек нет. Телефон молчит.
Ефим ездит к ней один, раз в неделю. Возвращается задумчивый. Говорит мало. Один раз сказал:
– Мама похудела.
Я кивнула. Больше не спрашивала.
Лариса, золовка, перестала писать мне. Я узнала через общую знакомую: свекровь всем рассказала, как невестка её «подставила». «Оставила одну с больным ребёнком и уехала гулять. А телефон выключила специально. Специально, представляешь?»
Герасим не болел. Герасим был в порядке. Но в их рассказе он всегда болен.
На прошлой неделе пришла открытка от Миланы Павловны. Без текста. Просто открытка с ромашками и подпись «М.П.». Я не поняла – это примирение или напоминание. Я положила её в ящик. Не ответила.
Ефим тоже не понял. Сказал:
– Может, позвонишь?
– Нет.
– Она старенькая уже.
– Ей пятьдесят шесть. Она троих поднимала, как сама говорила. Она выстоит.
Я сплю. Впервые за восемь с лишним месяцев я сплю когда Герка спит. Не всегда. Но уже не в позе кресла и не в обнимку с телефоном. Я ставлю чайник и он не выкипает до черноты. Я варю суп от начала до конца за один заход. Я, кажется, живу.
Но каждый раз, когда я открываю ящик и вижу эту открытку с ромашками, я думаю – может, я правда перегнула. Может, можно было мягче. Может, надо было поговорить, а не отключать телефон на всю ночь. Ефиму тяжело. Он теперь между двух огней.
А потом я вспоминаю сорок семь раз «ребёнок же спит». И как она говорила «принцесса» перед всей роднёй. И как моя рука дрожала, когда я резала лук.
И тогда я думаю: нет. Не перегнула.
Перегнула я или поделом ей?