Петя Соловьёв рос мальчиком беспокойным. Родители строили космодром в Казахской степи. Далеко. Очень далеко. Так далеко, что Петю там почти забыли.
Воспитывал его дедушка. Старый адмирал. Много видел, много знал и, оценив внука трезво, пришёл к выводу: либо нахимовское училище, либо милиция. Третьего не дано. Дедушка выбрал нахимовское, потому что знал начальника — его бывший старпом с крейсера. Иногда заглядывал к нему, пил рюмочку коньяку, интересовался, как там Петя. Начальник докладывал, дедушка удивлялся, радовался тому, что Петя ещё жив, и уходил с напутствием:
— Ты уж за ним присмотри. Парня надо вывести в люди.
Начальник кивал. Молча. Потому что некоторые вещи словами не описываются.
После нахимовского выпускники — в народе их звали Питонами — поступали в любое военно-морское училище без экзаменов. Это была привилегия.
Петя выбрал Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени Попова. (Он думал, это в честь клоуна Попова. Узнал правду уже на первом курсе. Разочарование было сильным, но не смертельным.)
В увольнительную Петю отпускали редко. За примерное поведение не отпускали никогда. Когда же подошло время распределения, Петя сидел на гауптвахте. За драку на танцах с курсантами «Кировухи» — Высшего общевойскового командного дважды Краснознамённого училища имени С. М. Кирова. К ним Петя, как настоящий моряк, уже побывавший в Дальнем Походе аж в Болгарии, испытывал полное и нескрываемое презрение. Они отвечали взаимностью. На танцах это взаимопонимание нашло естественное выражение.
(Кто начал — история умалчивает. Победил, разумеется, Петя. Но это ему не помогло.)
Все хорошие должности ушли без него. Досталось место на Северном флоте.
Петя прибыл в Североморск, в главное управление кадров. Вакансий, разумеется, не оказалось. Назначили в какой-то главный штаб по связи. Там Петя что-то настраивал, куда-то докладывал, жил абсолютно не переживая и за восемь месяцев службы успел забыть, как выглядит море.
Спасло его предновогоднее торжественное собрание.
Точнее, не спасло. Погубило. Но это как посмотреть.
На банкете, после Новогоднего Торжественного собрания, Петя оказался за одним столом с каким-то большим начальником и его молодой женой. Как именно между ними завязался разговор — неизвестно. Что именно случилось потом, когда они куда-то исчезли на пару часов — тоже достоверно не установлено. Но в понедельник большой начальник долго кричал в кабинете на молодого лейтенанта Соловьёва.
(Кричать на молодого лейтенанта — дело бесполезное. Хоть кричи, хоть не кричи. Лейтенант в звании не теряет, совесть у него пока ещё не выросла, а страха перед начальником — ровно столько, чтобы не перебивать.)
Повелел начальник отправить Петю в самую задницу Северного флота. Самой задницей считалась служба на маяках по побережью Северного Ледовитого. Но и там места оказались заняты.
Отправили Петю на дизельные подводные лодки.
Дизельные в те времена ходили по восемь-десять месяцев. Что, собственно, большому начальнику и требовалось. Его молодой жене — уже нет. Но с ней, по принципу «с глаз долой — из сердца вон», Петя расстался безболезненно. Для обеих сторон.
И пропадал по восемь-девять месяцев. Бороздил. Глубины. Мировые.
Как он возвращался — это была отдельная опера, без антракта и с живым оркестром.
На подходе к базе в Полярном Петя первым делом брался за связь. Как-никак — командовал и связью, и всеми локаторами и антеннами на лодке. Пользовался должностью, не смущаясь. Передавал нужным людям нужные сигналы. И не успевал корабль пришвартоваться, как на КПП уже стояли три такси.
Три.
Не одно. Три.
Петя забегал в финчасть, получал все деньги за почти год отсутствия — сумму, при виде которой кассирша каждый раз делала лицо человека, только что узнавшего, что он выиграл в лотерею, но бланк не заполнял. Выходил. Садился в первую «Волгу». Во второй ехала его фуражка. В третьей — дипломат.
(Паспорта всех трёх таксистов Петя на всякий случай держал при себе. В первой машине. Меры предосторожности — дело святое.)
Единственным местом, где могла по-настоящему развернуться душа героя-подводника, была гостиница «Арктика» в центре Мурманска и одноимённый ресторан при ней. На крыльце которого, к обозначенному часу, уже стоял оркестр Краснознамённого Северного флота.
Стоял в парадной форме. В любое время года.
Дело было простое: военный оркестр, если узнавал, что прибывает Петя, срочно собирался даже с чужих похорон. Потому что Петя платил. Хорошо. Каждому музыканту отдельно. И встречный марш на крыльце «Арктики» под мурманским ветром был для оркестра не повинностью, а чистым заработком и удовольствием.
Ресторанный ансамбль тоже всё понимал. Играл всё. Всё, что Петя просил. Всё, что Петя хотел. Всё, что Петя помнил за восемь месяцев в море.
Лучшие девушки Мурманска — а что там Мурманска, всего Северо-Запада — знали: Петя добрый, Петя щедрый, Петя приехал.
За неделю он спускал всё.
Ровно за неделю.
Ни разу — за восемь дней. Ни разу — за шесть. За семь дней, зажав в руке последний червонец, Петя грузился в автобус и ехал обратно в Полярный. Падал в ноги Командованию, пересаживался на другой корабль и уходил ещё на полгода куда-нибудь в тёплые воды.
Так продолжалось, пока дизельная лодка не состарилась совсем. Списали её. На консервацию. Отходила своё.
Петю как хорошего специалиста предложили перевести на атомную.
Петя сопротивлялся. Петя не хотел. Петя понимал, что там другая жизнь, другой ритм, другие правила. Но флот — не то место, где «не хочу» является аргументом.
На атомной было хорошо. Интереснее. Серьёзнее. Именно про него как-то написал один наш писатель-маринист — как корабль только-только вернулся с контрольных выходов, как с утра пораньше все бросились искать старшего лейтенанта Соловьёва, а Петя через полтора часа уже был в Мурманске, а еще через час вылетал в Ленинград, за шесть часов в Ленинграде успел познакомиться с красивой девушкой, сделать с ней много интересных вещей, и ровно через восемь часов после отбытия, стоял у трапа — совершенно спокойный, в полной форме, и на вопрос командира «где был» отвечал с искренним недоумением:
— Здесь был. Как все. Вот здесь и был.
Командир смотрел на него долго. Потом просто махал рукой. Потому что некоторые люди — явление природы. С явлениями природы не спорят.
Было у Петиной биографии и одно тёмное пятно. Тёмное — в смысле, которое сам он вспоминать не любил. Хотя именно оно, как выяснилось потом, всё и объясняет.
Послали его однажды в Москву. На курсы. Важные. Секретные. Петя учился прилежно — насколько это вообще возможно для человека, беспокойного и непредсказуемого. Курсы закончил. Товарищи решили отметить. По-офицерски. На прогулочном теплоходе по Москве-реке.
Теплоход шёл. Огни отражались в воде. Настроение было прекрасным.
И тут Пете захотелось порулить.
(Это был первый раз. Не последний.)
Как именно он оказался в рубке — история умалчивает. Но когда капитан вернулся после перекура, картина была следующей: Петя уверенно стоял за штурвалом, держал курс непонятно куда и пел. Негромко, но с чувством. Товарищи аплодировали. Пассажиры на нижней палубе пока не догадывались.
Капитан всё понял сразу.
Финал был скорым. Милиция. Протокол. Объяснительная. Вместо повышения — строгий выговор с занесением. Вместо новой должности — обратно в прочный корпус. Под воду. В тяжёлые условия.
Петя вернулся. Сделал выводы.
Точнее — один вывод. В следующий раз надо платить сразу и много.
________________________________________
Жену Петя встретил в финчасти.
Это был, пожалуй, единственный логичный финал для человека, который восемь лет подряд приходил туда с видом Наполеона перед Аустерлицем и уходил, разбогатевший ровно на одну рюмку коньяку от ощущения собственного величия.
Нина работала старшим бухгалтером. Встречала Петю каждый раз с лицом профессионала, которому интересно, но лень показывать. Считала. Выдавала. Провожала взглядом.
На пятый раз не выдержала.
— Вы каждый раз берёте всё сразу и через неделю снова здесь, — сказала она, не отрывая глаз от ведомости.
— Ну, — согласился Петя.
— И вам не стыдно?
Петя задумался. Честно. Надолго.
— Нет, — сказал он наконец. — А должно быть?
Нина подняла глаза. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, с которым, в принципе, всё ясно, но почему-то не хочется заканчивать разговор.
— Пойдёмте ужинать, — сказал Петя.
— Я на службе.
— Я подожду.
(Он подождал. Три часа. В коридоре. На деревянном стуле. Читать было нечего, курить не давали, но Петя сидел с видом человека, которому совершенно некуда торопиться. Что в его случае было чистой правдой — деньги ещё оставались.)
На ужин Петя потратил треть месячного жалования. Нина смотрела на счёт молча. Потом сказала:
— Вы понимаете, что так нельзя?
— Нет, — сказал Петя.
— Почему?
— Потому что можно.
Через полгода они расписались. Через год Нина уволилась из финчасти. По словам коллег — вовремя. По словам самой Нины — поздно. Деньги она взяла под контроль сразу. Петя не сопротивлялся. Человек, который умеет уходить в море на восемь месяцев, умеет и принять неизбежное.
(Оркестр на свадьбе был. Куда же без него.)
В медовый месяц поехали в Ялту. Нина думала: море, набережная, белое вино, нормальный человеческий отдых.
Петя с первого же дня думал о катере.
На второй день он увидел в бухте прогулочное суденышко. Небольшое. Чистенькое. С капитаном в белой рубашке, который явно скучал без пассажиров.
Петя подошёл. Представился. Капитан первого ранга. Атомная субмарина. Северный флот. И назвал сумму аренды — такую, что капитан прогулочного катера немедленно почувствовал к атомным субмаринам самую искреннюю симпатию.
— На весь день? — уточнил капитан.
— На весь, — подтвердил Петя.
Нина стояла рядом с видом человека, которому всё понятно, но деваться некуда.
Катер вышел в море. Тёплое, синее, крымское. С кассеты — Нина клялась потом, что не знает, откуда она взялась, — полилось: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать всё, что захочу…» Группа «Мираж». Максимальная громкость.
Петя стоял у штурвала.
(Капитан отошёл перекурить. По собственной воле. Просто у некоторых людей хорошо развито чувство самосохранения.)
Они кружили по бухте весь день. Пели вместе с «Миражом» — Нина поначалу стеснялась, потом перестала. Ели и пили что-то, купленное на рынке ещё утром. Петя периодически указывал вдаль и объяснял Нине принципы навигации в открытом море. Нина кивала. Море было тёплым и совершенно безмятежным.
К вечеру Петя причалил. Аккуратно. Без единого нарушения. Без милиции. Без протокола. Без строгого выговора.
(Москва-река была реабилитирована. Наконец-то. Посмертно.)
Капитан прогулочного катера получил деньги, пожал Пете руку и сказал, что рад знакомству с настоящим моряком. Петя был с ним полностью согласен.
Нина шла рядом по набережной, держала его за руку и молчала. Потом сказала:
— Ты сумасшедший.
— Ну, — согласился Петя.
Это было то самое «ну», которое она уже знала. Которое означало: да, знаю, и ничего менять не собираюсь. И в котором — если прислушаться — звучало что-то очень похожее на счастье.
________________________________________
После службы они переехали в Ленинград. Петя преподавал в академии. Студенты его любили — за то, что не скучно, за то, что живой, за то, что каждая лекция заканчивалась историей, которую нигде не прочитаешь. Особенно студенты ждали про московский теплоход. И про три такси в Полярном. И про оркестр, который уходил с чужих похорон.
Потом возглавил совет ветеранов-подводников. Устраивал банкеты в клубе. Праздники справляли — громко, с тостами и непременным оркестром, потому что некоторые привычки не лечатся и не должны.
Нина сидела рядом. Смотрела на него с видом человека, который давно всё понял, давно принял и давно не представляет себе другой жизни.
Это — тоже ответ на вопрос, что такое счастье.
Не каждому достаётся такая юность. Та, которую потом вспоминаешь — и сам не веришь. Неужели это было? Неужели я? И три такси? И оркестр с чужих похорон? И «Мираж» на весь Крым?
Было. Всё было.
Прожить жизнь на полную — это не значит прожить её без ошибок. Это значит прожить её так, чтобы было что рассказать. Чтобы студенты переставали смотреть в телефон. Чтобы за праздничным столом не хватало времени — столько историй, и все настоящие.
А ещё — чтобы рядом оказалась женщина, которую однажды решил подождать.
Хотя опыт службы учил каждого: когда женщину ждёт подводник, это обычно кончается либо скандалом, либо чудом. Петя знал оба варианта. Но чудо — оно редкое. И чудо называется Нина. И каждый раз, вспоминая те три часа на деревянном стуле, он улыбался — потому что понимал: в этот момент, когда он решил подождать, судьба уже приняла своё решение. Приняла его сторону. И не ошиблась.
