Писатель Виктор Ерофеев расскажет не про русскую дачу, а про персидскую, на южном берегу Каспийского моря, куда он прибыл с представителями иранской интеллигенции из Тегерана. Дело было несколько лет назад. Тогда на даче обсуждали будущее, которое теперь наступает, а может, уже и наступило. Можно сравнить.
Дача — это территория воображения. Чем больше воображения, тем лучше. Совсем хорошо, когда у вас бесконечное воображение. Если у вас бесконечное воображение, а это несомненно, то вы уже по своей душе дачник. Остается только либо ее приобрести, либо поехать на дачу к друзьям и подругам.
Но я сегодня расскажу не про русскую дачу, а про дачу на южном берегу Каспийского моря. Мы целой компанией приехали туда из Тегерана, путешествуя по лысым горам и серым пустыням, а когда приехали, там возникал оазис за оазисом, и вдруг раз — настоящие субтропики. Желтые пляжи, и все купаются в море в белых рубашках и платьях — соответственно полу.
Это было не так давно, но как будто в другом измерении. Итак, поехали мы всей компанией на море: мои издатели, переводчики, студенты-студентки-читатели.
Как это ни парадоксально, но жители Ирана по своей ментальности гораздо ближе к западным ценностям, чем мы, русские, которых часто по незнанию или ошибке считают «испорченными» европейцами. Но что касается воображения, то его иранцам не занимать, вот почему они тоже потенциальные или реальные дачники, как и мы.
На каспийской даче все стали мечтателями. Мои друзья мечтали о том, чтобы Иран стал нормальной страной, но, естественно, со своими религиозными, историческими, культурными особенностями.
— Но не перевесят ли эти особенности желание стать демократией? — озабоченно спросил я. — И вообще, может быть, это не особенности, а матрица Ирана и от нее никуда не деться?
Только на даче можно заниматься философией в полную меру.
— На этот твой вопрос, — я слышу голос моей иранской переводчицы З., — трудно найти взвешенный ответ, потому что мы готовы преодолеть или попросту не заметить силу матриц, а сторонники режима потому еще и сильны, что ставят иранские особенности во главу угла. Для нас это дно, хуже него ничего нет и не может быть. Режим не только жестокий, но и иррациональный, не только реакционный, но и лишенный будущего. Но переход иранского «базара» на нашу сторону — это свидетельство агонии, но агония пока что не имеет сроков.
Одна из матриц Ирана — это и есть «базар». Иран — торговая нация, страна продавцов и покупателей, и в этом смысле это основа национального капитализма. И дело не только в продаже прекрасных персидских ковров. Иран знал западные товары еще и при шахе, до революции 1979 года. Кока-кола, жвачка и джинсы — для иранцев это была не диковинка, а доступный товар.
Режим шаха был, как известно, далек от совершенства. Однако пороки шаха (как и пороки русского царизма в 1917 году) привели к революции, а революция в какой-то степени по исторической случайности привела к большевистской диктатуре в России и религиозной катастрофе в Иране. В обоих случаях многие революционеры впоследствии стали жертвами собственных революций.
Тем не менее, когда я приехал на каспийскую дачу в Иран в середине 2010-х годов по поводу издания моей книги «Хороший Сталин» на фарси, у меня было впечатление, что иранская интеллигенция — это светлая, солнечная сторона жизни и она в конце концов победит. Университетские профессора, студенты и аспиранты, писатели и художники в моем представлении были частью четкого движения в сторону свободы, прав человека, освобождения женщин. Они почти не соблюдали формальности государственных ограничений в словах и одежде, а за стенами домов, особенно приехав на Каспийское море, они слушали модные западные песни, носили шорты, танцевали и пили виски.
— Какой виски вы любите? — спросила меня переводчица З.
— А какой есть?
— Любой.
— А как же всякие разные ограничения на алкоголь?
— Помилуй Бог! На даче есть все.
— И черная икра? — спросил я. — Я проехал пол-Ирана, и нигде нет черной икры. А говорят, только у вас и у нас есть черная икра на Каспии.
— У нас икра лучше, — сказала З.
— Ну давайте попробуем.
— Она у нас полностью запрещена на внутреннем рынке. Только на экспорт.
— А вы знаете, — сказал на даче иранский профессор, специалист по Достоевскому, — что религиозная революция у нас произошла именно из-за наших женщин?
— Почему?
— А потому что они слишком свободно одевались и не носили хиджаб.
Я не согласился со специалистом по Достоевскому, но, как гость, промолчал.
Мои каспийские дачники были готовы стать частью мировой культуры (не забывая о своей культурной традиции). Однако цензура была рядом с ними, и я помню, как З. принесла в министерство культуры и исламского образования перевод моей книги «Русская красавица» — и там ее перечеркнули всю красным карандашом и потребовали с такой «развратной» книгой больше никогда не приходить.
В отличие от Ирана Россия никогда не была торговой страной с сильной инициативой мелкого и среднего бизнеса. Мы по своей матрице крестьянская цивилизация, работа в которой — это по большому счету борьба с климатом. Работай или не работай — большой разницы нет. После революции 1917 года окно в Европу было сначала прикрыто, потом полностью закрыто. Ходкие западные товары, вроде тех же джинсов, были даже не заморскими диковинками, а невидалью потустороннего мира. Перестройка создала целый класс русских промышленников, бизнесменов разного уровня, но она не преобразовала народную матрицу, далекую от западных идеалов.
— Мы с недоверием, — сказал я на персидской даче, — относимся к товарно-денежным отношениям, к смелым и неожиданным модам. Не слишком трудно убедить народ в том, что Запад хочет купить и поработить Россию. Эти антизападные комплексы в простом русском человеке всегда живы.
— У всех вас?
— Нет. У нас, — рассказал я на даче, — по какой-то неясной традиции всегда были 13–15 процентов населения, которые хотели быть частью европейской цивилизации. При царях это была в основном часть помещиков, бюрократии, творческих «звезд», вроде Пушкина или Тургенева. В советские времена такая прозападная часть России находилась в основном в интеллигенции: ученые, врачи, продвинутая молодежь, некоторые писатели. Многих из них казнили при Сталине. Но даже в интеллигенции были противники Запада, так называемые славянофилы, ценители традиционных ценностей, вроде православия и отказа от соблазнов капитализма.
Если мои иранские дачники — политическое явление, то русская интеллигенция — это морально-эмоциональное движение. Оно не смогло стать политическим направлением по той простой причине, что русскому народу не по душе демократия в западном смысле этого слова. Всем, конечно, не нравится коррупция, но лучше быть с ней, чем против нее.
В результате как морально-эмоциональное направление русская интеллигенция оказалась в полном раздрае. Как правило, почти у всех правые или правоцентристские убеждения, но по моральным причинам они не общаются между собой, разнясь уровнем радикализма.
Иранская интеллигенция, естественно, тоже неоднородна. Она тоже различается степенями радикализма. Но они фаталисты, для них смерть в руках Божьих, и они готовы на все.
Почему на Западе нет однозначного отношения к иранской интеллигенции? Может быть, потому, что иранцы мечтают жить в такой системе, которая не устраивает западных левых. Левые по поводу Ирана «громко молчат».
— Но в этом и есть непреодолимая глупость мирового устройства, — расфилософствовался я на персидской даче. — У Ирана огромные проблемы, у других по сравнению с ним проблемы есть, но меньше ростом. Но «мои проблемы» всегда важнее других проблем. Отсюда и молчание.
— А не пора ли купаться в море? — спросила меня переводчица З. — Оно здесь мелкое, но зато очень теплое.
В общем, две интеллигенции — разные и одинаковые одновременно. Они нераздельны. Но вместе с тем неслиянны, потому что иранские интеллектуалы знают, какое будущее им надо, а мы — всегдашние утописты, ищем морально-эмоциональный идеал, который в человеческом общежитии создать, скорее всего, невозможно.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
