Когда сын переступил порог моего дома с этой своей Региной, я еще подумала: зря шарлотку пекла.
Максим приезжал редко, без предупреждения и всегда с каким-нибудь делом. Просто так, чтобы спросить «как ты, мам?», такого не случалось давно. Я привыкла. Привыкла и к тому, что он каждый раз оглядывает мою квартиру с выражением легкой досады, как будто ожидал увидеть ремонт, а тут опять те же обои и моя швейная машинка.
Конечно, я шила. Шила всю жизнь, подгоняла, перешивала, ставила заплатки, строчила шторы на заказ соседкам. Ткани у меня были по всей квартире: на стуле, на подоконнике, в пакетах за диваном. Пахло нитками и разогретым утюгом.
Это был мой хлеб, мой заработок, мой способ не просить ни у кого.
Отец Максима ушел, когда у сына еще молочные зубы не сменились, поэтому приходилось как-то крутиться. Я вырастила Максима одна. Что тут скажешь, не я первая, не я последняя.
***
В тот раз они явились в воскресенье около двух часов. Я как раз пекла шарлотку, яблоки были хорошие, кисловатые, с рынка. Регина вошла первой, обвела взглядом прихожую, потянула носом воздух и промолчала. Она вообще при мне мало говорила, только поджимала губы, как будто все время что-то подсчитывала в уме.
Красивая, надо отдать должное. Маникюр, укладка, сумочка на тонком ремешке – такая стоит больше, чем я зарабатываю за месяц. Я это понимала спокойно, без зависти. Просто замечала.
Максим поцеловал меня в щеку, скинул ботинки, дорогие, кожаные, я раньше таких у него не видела, и прошел на кухню.
– Мам, а чего так жарко? Форточку бы открыла.
Я открыла форточку, поставила шарлотку на стол, нарезала на куски. Регина ковырнула вилкой, отодвинула. Максим съел кусок, не похвалив, не поморщившись, просто съел, и все.
А потом сказал:
– Мам, тут такое дело. Нам ремонт нужен. В ванной комнате плитка сыпется. Не поможешь?
Я кивнула. Достала конверт из комода, я всегда держала немного отложенных денег на всякий случай. Этот «всякий случай» каждый раз оказывался Максимом.
Он убрал конверт в карман, и они ушли.
А потом соседка передала мне, что встретила их с Региной на улице, и Максим со смехом говорил:
– Я ей ничего не должен, ну а она… пусть помогает, если хочет.
Не верить соседке, которая никогда не была сплетницей, а Максима знала еще дошколенком, резона не было.
В коридоре на полке у зеркала лежала моя тетрадь. Я вела в ней расходы: сколько потратила, сколько отложила, от чего отказалась. Привычка бережливого человека, ничего особенного. Рука потянулась к корешку, провела по нему пальцем. Я убрала тетрадь обратно. Не время.
Вернулась на кухню, села на табуретку и стала есть шарлотку. Яблоки были и правда хорошие.
***
Через пару недель сын позвонил мне, голос его был бодрый, деловой:
– Мам, выручи. Срочное дело, не могу объяснить по телефону. Мне деньги нужны, приезжай, а?
Я собралась, взяла конверт и поехала к сыну.
Максим открыл дверь в хорошей рубашке, пахнущий одеколоном. За его спиной я увидела их с Региной съемную квартиру: новый диван, телевизор на полстены, на кухне стоял гарнитур с блестящими ручками.
Я сняла ботинки, стертые на каблуках, и прошла в носках по их чистому ламинату.
– Красиво у вас, – сказала я.
И это была правда.
Регина сидела на диване, листала телефон. Кивнула мне, не встала. Максим взял конверт, заглянул внутрь, на этот раз пересчитал и сунул в ящик комода.
– Это на кухню. Регина выбрала, там фасады с доводчиками, ну, ты понимаешь.
Я не понимала, что такое фасады с доводчиками. Но кивнула. Потом тихо сказала:
– Максим, я привезла. Но ты мог бы хоть спросить, есть ли у меня эти деньги.
Сын посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то неуместное за праздничным столом.
– Мам, ну не начинай… – раздраженно сказал он.
Регина оторвалась от телефона. Посмотрела на меня, ничего не сказала и опустила глаза обратно в экран.
***
Я не стала задерживаться и уехала домой. На лестничной площадке меня перехватила Валентина, соседка, крупная, шумная, вечно в фартуке, с красными от готовки щеками.
– Ларка, ты откуда такая бледная?
– От Максима.
Валентина покачала головой. Она знала все: как я коплю, как отказываюсь от путевки в санаторий, как ношу одну кофту третью зиму.
– Я недавно внучке отказала, она на кино просила. Обиделась, губы надула. А через неделю сама заработала, листовки раздавала, пришла и говорит: «Баб, я сама купила билет». Представляешь? А ты своего приучила, что мать – банкомат. Вставляешь карту, и денежка сыплется. Нельзя так.
Я отшутилась, закрыла дверь, разделась и присела на диван. Но слова Валентины не выходили у меня из головы.
***
А утром позвонил Максим и напросился в гости в субботу. Я понимала, что опять будут просьбы, но… Что ж поделаешь, сын.
Они приехали вовремя, и Регина помогла мне накрыть на стол. Обедали молча. Максим ел с аппетитом, Регина жевала медленно, оглядывая кухню: линолеум, занавески, мой фартук на гвоздике у двери.
Потом Максим отодвинул тарелку, откинулся на стуле и сказал:
– Мам, мы тут подумали. Ты тут одна, тебе столько места не надо. Может, продашь эту квартиру, возьмешь себе однушку поменьше где-нибудь подальше от центра? А разницу мы бы использовали как первоначальный взнос на квартиру. Надоело, знаешь ли, на съемном жилье куковать.
Я молчала. Смотрела на его руки, ухоженные, с короткими ногтями, на запястье сияли новые часы. Потом перевела взгляд на свои руки. Ногти обрезаны коротко, чтобы не мешали шить. Кожа сухая, в мелких уколах от иголок.
На указательном пальце сидела мозоль от ножниц, старая, желтая, почти родная уже.
– Мам, ну что ты молчишь? – Максим подался вперед. – Ты ведь хочешь, чтобы у нас все было хорошо?
Я встала, собрала тарелки, сказала «сейчас чай поставлю» и вышла в коридор, чтобы перевести дух. Из кухни долетел голос Регины. Она говорила негромко, но стены в моей квартире тонкие, поэтому я услышала все.
– Максим, да чего ты мнешься? Она тут одна сидит, ей эта квартира как собаке пятая нога. Скажи прямо, она все равно никуда не денется. Ты сын, а она мать. Вот и все.
***
Я вернулась не сразу. Постояла в коридоре. У двери стояли мои ботинки с полустертой подошвой. На вешалке висело единственное приличное пальто. А на полке лежала тетрадь.
Я взяла тетрадь, вернулась на кухню, села за стол и положила ее перед собой.
Максим покосился на тетрадь с недоумением. Регина выпрямилась на стуле. Я открыла первую страницу и начала читать.
– Сапоги зимние – не купила, отложила Максиму на зимнюю одежду. Куртка осенняя – не купила, отложила на школьный лагерь. Зубы – не вставила, отложила на репетитора по математике. Санаторий – отказалась, отложила на оплату первого семестра в университете. Платье на юбилей – не купила, отложила на второй семестр в университете...
Я перелистнула страницу. Потом еще одну. Тетрадь была исписана до последнего листа, страницы пожелтели, чернила кое-где выцвели.
– Отпуск – ни одного за все время. Мясо покупала, только когда приезжал, себе варила крупу. Пальто перешивала три раза...
Максим сидел неподвижно. Регина смотрела на тетрадь, приоткрыв рот. Я закрыла тетрадь, положила ладонь на обложку и посмотрела на сына.
– Ты сказал, что ты мне ничего не должен. Соседка так передала, и я ей верю. Хорошо, Максим. Ты мне ничего не должен. Но и я тебе больше ничего не должна. Ни квартиру, ни деньги, ничего. Живите как хотите.
Максим дернулся возразить, но я подняла руку.
– Я не закончила. Эту квартиру, в которой ты вырос, в которой я ночами строчила, чтобы ты ел, одевался и учился, я продавать не буду. Это мой дом. А ты взрослый мужчина, у тебя жена, работа, часы на руке стоимостью дороже моей машинки. Справишься.
Регина попыталась что-то сказать, но Максим схватил ее за локоть. Они встали и вышли из кухни. На пороге сын обернулся, хотел что-то сказать, но промолчал.
Дверь за ними закрылась тихо.
***
Прошло несколько месяцев, а от Максима не было ни звонка, ни сообщения. Валентина рассказывала, что слышала от общих знакомых, как он жалуется на меня. Квартиру они так и не купили, живут в съемной. Регина, говорят, устроилась на работу, впервые за их совместную жизнь.
Я шью. Заказов хватает. Купила себе новые ботинки – зимние, на меху, хорошие. Иногда вечерами я сижу на кухне и думаю, может, не надо было так?