Утро.
Сквозь резные перламутровые ставни льётся мягкий свет, чертя золотые полосы на шелковом серайе. В углу курится бронзовый бухурдан с ладаном. Валиде Эметуллах султан, женщина с властным, но усталым лицом, сидит на низкой софе. В её руках — расшитый жемчугом платок. Перед ней, склонившись, стоят двое.
Старая Афифе калфа — высохшая, как осенний лист, с белыми, как хлопок, волосами, убранными под накрахмаленный колпак.
Старый Джафер ага — сгорбленный, с седой бородой, которую он трепетно холодит.
Валиде султан мягко, но с прощальной грустью произнесла:
— Афифе, ты была и остаешься моей верной служанкой. Ты преданно и верно служила мне и на баго династии все эти годы. Я горжусь тобой и уважаю тебя.
Афифе всхлипывает, прижимая платок к лицу, но не смеет поднять глаз.
Валиде султан поворачивая голову к Джаферу аге, сказала:
— А ты, верный пёс. Спина больше не держит тебя? В прошлый дождь я видела, как ты опирался на стену, когда никто не смотрел. Джафер, ты самый верный слуга мой.
Джафер Ага (сипло):
— Ветхий дом, моя Госпожа. Но порог чист.
— Афифе и Джафер, я благодарна вам обоим за верную мне службу. И в знак благодарности я даю вам обоим свободу. Отныне Афифе тебе пожизненное содержание в размере двадцати серебряных акче в месяц. Дом небольшой вблизи мечети Михримах султан
Афифе падает на колени, целует край подола платья Эметуллах султан.
Эметуллах султан сказала Джаферу аге:
-Джафер, ты получаешь дом вблизи моего комплекса и также тебе будет выделено пожизненное содержание тридцать серебряных акче в месяц.
Джафер ага поклонился Эметуллах султан:
- Благодарю вас, госпожа.
Афифе калфа грустно сказала:
- Госпожа, мы привыкли жить в этом дворце возле Вас, можно мы останемся здесь.
Эметуллах султан улыбнулась им:
-Ну конечно же. оставайтесь, вы всегда можете передумать и переехать в свои дома. Теперь вы свободны.
Афифе калфа задумавшись, спросила :
-Кто же будет новая хазнедар, госпожа?
Эметуллах султан кивнула недалеко стоявшей служанке и, та открыв двери, впустила девушку. Девушка вошла в покои и поклонилась Эметуллах султан. Ей тридцать лет. Милая черкешенка, темноволосая с карими глазами.
Валиде Эметуллах султан представила ее своим верным слугам:
- Её имя, Дильхаят, она из моего благотворительного фонда. Я решила взять ее во дворец. Афифе, научишь ее всему, что от нее требуется.
Афифе сказала Дильхаят:
— Хазнедар гарема. Это означает: ты отвечаешь за всё, что блестит. Золото, серебро, жемчуг на шее фавориток, пуговицы на моей шубе, масло на кухне и свечи в мечети. Где одна капля розового масла пропадёт — я спрошу с тебя. Где одной салфетки не хватит — ты ответишь шеей. Всё поняла?
Дильхаят спокойно ей ответила:
— Шея у меня тонкая, Афифе калфа. Но поводок для неё я завязываю сама.
Молчание в зале. Даже Джафер ага вздохнул от смелости новой хазнедар гарема.
Валиде Эметуллах султан усмехнулась:
— Смотри, Дильхаят. Ты будешь хазнедар — ты будешь считать. Если хоть один медяк уйдёт в карман младшей калфы на левом крыле — я вырежу твой язык и подарю его попугаю, который не умеет врать. Принимаешь ключ?
Дильхаят протягивает руки ладонями вверх, как при принесении присяги.
— Попугай умрёт от скуки, моя Госпожа. Я солгу первому, кто посмотрит на этот ключ как на игрушку.
Валиде султан кидает ключ в её ладони. Тот звенит, падая.
— Ступай. Приведите в порядок учётные доски с Афифе калфой.
Дильхаят поклонившись. вышла вместе с Афифе калфой.
Эметуллах султан вздохнула:
— Афифе была сердцем гарема.Но у дворца от старости отказывают не сердца. У дворца отказывают глаза. А Дильхаят... у этой девчонки глаза рентгеновские. Пусть считает до тех пор, пока сама не ослепнет. Такова судьба Хазнедара.
Джафер ага откашлявшись. сказал Эметуллах султан:
-Моя госпожа, я давно знал, что силы мои иссякнут и пора будет на покой. Чтоб Вы не оставались среди врагов и предателей я решил найти хорошую мне замену и нашел. Он верным будет и предан Вам.
Эметуллах султан удивленно спросила:
- И кто же он?
Двери ее покоев отворились и вошел мужчина лет тридцати пяти. Он вошел стремительно, поклонившись Эметуллах султан.
Джафер ага представил его:
-Его имя Локман ага, госпожа.
Локман ага — мужчина (евнух), с гладко выбритым лицом, острыми, как бритва, скулами и маленькими, глубоко посаженными глазами цвета перестоявшего чая. Он одет в строгую тёмно-синюю хирку , поверх которой — широкий кожаный пояс для ключей. Ключей у него много: малые — для внутренних дверей, большие, с резными головами — для внешних ворот, казны и оружейной. На поясе висит тяжёлая связка, и Локман, даже не двигаясь, кажется стражем.
Джафер Ага (выпрямляясь с трудом и кладя сухую ладонь на плечо Локмана):
— Поэтому я привёл Локмана агу из Скутари [азиатская часть Стамбула]. Он служил при дворе в Эдирне. Потом был послан в Египет усмирять мятежную хазну [казначейство] хедива. Вернулся с пустыми руками — точнее, с полными: он вернул во дворец тысячу золотых, которые «случайно забыли» упомянуть в описи. Его уши не слышат женского шёпота. Его язык не повторяет того, что предназначено для могилы.
Локман Ага не двигается, не моргает. Только мышцы на челюсти чуть напрягаются.
Джафер Ага продолжил:
— Мы, старые псы, думали, что тишина — это когда никто не говорит. Локман знает: тишина — это когда никто не слышит, даже если говорит целый базар. Он нем... когда должен быть немым. И слышит... когда должен быть глухим.
Эметуллах султан выпрямившись, сказала Локману аге:
-От тебя главное преданность, Локман.
Тронный зал погружен в сумерки раннего утра. Свет проникает только через высокие стрельчатые окна, разбивая пространство на полосы золота и глубокой тени. Султан Ахмед с хищным лицом восседает на троне, обложенном подушками из лазурного шелка. Его правая рука расслабленно лежит на подлокотнике, но жилы на запястье напряжены.
Посреди зала стоит Нуман паша, великий визирь. Дорожный плащ в пыли и запекшейся крови (не его). Сапоги в грязи. У пояса — пустой ножны от парадного кинжала, который он разбил в бою. От него пахнет конским потом, пожарищем и железом. Две недели походной жизни.
Правая рука Нуман паши скрыта под плащом. Он не делает полного поклона — только наклоняет голову, как волк, который вернулся в стаю с добычей.
Нуман паша произнес:
-Мой султан. Мятеж в долине Марицы потушен. Кровь ушла в землю. Румелия снова твоя.
Султан Ахмед нахмурился:
-Ты был послан в Румелию с тремя сотнями кылыджи (мечников) и фирманом. Вернулся с двадцатью и... тем, что сжимаешь под плащом. Покажи.
Нуман паша разжимает пальцы. С плаща на мраморные плиты капает темное, густое. Тишина становится осязаемой.
Нуман паша резким, отточенным движением выдергивает руку из-под плаща. В его пальцах — отрубленная голова Хасана паши, руководителя мятежа. У головы запекшийся рот перекошен в последнем крике, глаза полуприкрыты и неестественно смотрят внутрь. Кровь уже не течет — она застыла черной коркой. На лбу — сабельный рубец, прошедший через чалму и кость: последний привет от визиря.
Нуман паша опускается на одно колено. Кладет голову перед троном, смотрит прямо в лицо султану — право победителя.
Султан Ахмед молчит. Его взгляд медленно скользит с лица Нуман паши на отрубленную голову. Потом — на застывшую чалму, которая когда-то была знаком власти бунтовщика.
Он жестом подозвал слугу-телохранителя, приказав:
-Насадить голову Хасана паши на копьё справа от ворот. Для тех, кто ещё думает, что Румелия — это не моя земля, а охотничий лес, где можно ставить свои ловушки. Пусть народ знает, как поступают с мятежниками.
Поздний вечер.
Султан Ахмед сидел в своих покоях и разбирал документы, как к нему постучали. Он разрешил:
-Войди!
Двери султанских покоев отворились и хромая в покои вошел Ибрагим. Султан Ахмед был удивлен, он встал из-за стола и подошел к нему:
— Ибрагим...Ибрагим...Это ты? Это ТЫ?!
Он делает два шага навстречу. Останавливается в полуметре, вглядываясь в лицо раненого Ибрагима. Глаза султана — огромные, тёмные, влажные. Но в горле стоит ком, и Ахмед его сглатывает слышно.
Ибрагим кивнул с глубоким обессиленным вздохом:
— Мой султан… Я осмелился… остаться в живых… без вашего разрешения. Казните меня… утром… Но сначала… позвольте… доложить. В Румелии…
Султан Ахмед (внезапным порывистым движением хватает Ибрагима за плечи — за те самые, которые изранены, и Ибрагим вздрагивает от боли, но не кричит):
— Ты ЖИВ, Ибрагим! (В голосе странная хрипотца — почти рыдание, сдавленное и стыдливое). Нуман паша сказал мне: «Ибрагим ага пал смертью храбрых, прикрывая султанское знамя». Я несколько дней не спал. Я думал: кто будет читать мои мысли на расстоянии взгляда? Кто будет говорить мне правду, когда все остальные лгут, кланяясь в пол? Ты должен быть осторожен, Ибрагим.
Он резко отпускает плечи, отступает на шаг, проводит ладонью по лицу — жест усталости и облегчения.
Ибрагим произнес:
-Повелитель, отныне я буду более осторожен. Я вернулся, чтобы стать еще сильнее и служить Вам и Династии.
Полдень пятницы — время, когда гаремный хаммам принадлежит только самым знатным. Сводчатый зал из розового мрамора, нагретого до того состояния, когда босые ноги сами просят прохлады. Пар клубится, поднимаясь к куполу с резными звёздами, сквозь которые льётся приглушённый солнечный свет. Пахнет розовой водой, оливковым мылом и разгорячённой кожей. По углам — мраморные кувшины с горячей и холодной водой, на низких скамьях — расшитые полотенца и шёлковые пештимали (купальные простыни).
Посреди зала — Бану султан. Её лицо — тяжёлая челюсть, густые брови, глаза цвета старого ореха — сейчас искажено гневом. Она стоит босиком на мокрых плитах, завернутая в кусок багрового шёлка, и тяжело дышит.
Чуть поодаль, у каменного бассейна с тёплой водой, — Рабия Шерми хатун.
Дело было в мыльнице — ещё на входе. Рабия Шерми осмелилась не поклониться Бану султан.
Бану Султан (голос — как раскат грома в закрытом помещении, перекрывает шум льющейся воды):
— Ты, крыса, влезшая в мою семью через чёрный ход! Как ты смеешь парить своё тело там же, где моюсь я. Ты не хатун, ты — использованная тряпка! Дерзкая девчонка. Передо мной все должны склонять головы, я мать шехзаде Сулеймана и Фатьмы султан.
Рабия Шерми Хатун (поворачивается медленно, с надменной улыбкой, которая хуже любого оскорбления):
— Да хоть сотню роди, ты для меня никто. Ты останешься рабыней, а я знатных кровей. Благороднее тебя между прочим Бану. Скоро и я рожу нашему повелителю шехзаде, много мальчиков рожу.
Бану султан белеет — это страшно на её тёмном, загорелом лице. Вокруг молчат служанки. Пар клубится.
Пощёчина
Бану Султан делает шаг — всего один, но такой быстрый, будто она не женщина, а воин. Мокрый пол не мешает — у неё звериная координация. Рабия Шерми тоже напрягается, но слишком поздно.
Бану султан (шипя, почти шепотом, но слышно всем):
— Ты. Забыла. Кто. Ты. Есть.
Взмах. Тяжёлая, мокрая от пара ладонь Бану султан со всей силы обрушивается наискось — от левого уха Рабии Шерми к правому подбородку.
Звук пощёчины — тяжёлый, мокрый и глухой, как удар сырым мясом по камню. «ХЛЯПЬ!»
Голова Рабии Шерми дёргается вбок. Волосы, намотанные на махровую чалму, разлетаются. Из уголка губ — тонкая струйка крови (прикусила щёку изнутри). Она не вскрикивает — только издаёт короткий, сдавленный вздох, будто ей выбили воздух из лёгких.
Падение на мрамор
Рабия Шерми была на мокрых плитах. Босые ноги скользят. Она пытается ухватиться за край бассейна — пальцы соскальзывают с мокрого мрамора. Ещё секунда — и она валится навзничь, нелепо, как кукла, у которой перерезали нитки.
Звук падения — сначала глухой удар затылком о каменный край скамьи («тумб»), потом — влажный хруст — это её плечо и копчик встречаются с полом. Эхо в сводчатом зале разносит звук, усиливая его в три раза.
Рабия Шерми лежит на спине, раскинув руки — правая погружена в лужу тёплой воды, левая неестественно вывернута. Из носа течёт кровь — тонкая, яркая, смешивается с водой у её щеки. Глаза открыты, но пусты — она не в обмороке, она в шоке. Веки трепещут.
Одна из младших наложниц (взвизгивает, закрывая рот рукой):
— Ааа… Рабия хатун! Она убита!
Бану султан (стоит над поверженной, тяжело дыша, сжимая кулаки, на одном — треснула жемчужная серьга, зацепилась за волосы Рабии):
— Молчать! Ты, рыба варёная! (Обращаясь к Рабии). Будешь знать, как забывать, кому кланяться. Вставай, гадюка!
Но Рабия Шерми не встаёт. Она пытается опереться на локоть — и снова оседает.
Бану султан приказала своим служанкам:
-Подайте мой халат!
Ей подают тяжёлый халат из фиолетового бархата. Она надевает его, не глядя на распластанное тело. У порога оборачивается.
Бану султан (холодно, как приговор):
— Если Рабия Шерми умрёт — скажите, что поскользнулась на мыле. Если выживет — скажите, что я преподала урок. А если она посмеет жаловаться валиде султан или повелителю ...то пусть сначала докажет, что моя рука тяжелее её языка. А её язык, как известно, весит меньше воробьиного пера. Прощайте.
Дверь хаммама захлопывается за ней. В зале — тишина, нарушаемая только каплями воды и тихими всхлипами одной из младших наложниц, которая пытается поднять Рабию Шерми.
Спустя минуту. Рабия Шерми Хатун пришла в себя. Её подняли две служанки — одна держит холодный компресс на затылке, другая промывает нос. Рабия Шерми смотрит в потолок немигающим взглядом. Губы шевелятся — без звука.
Если бы кто-то умел читать по гулям, то разобрал бы:
— Ты пожалеешь, Бану. Клянусь. Ты. Пожалеешь. Так, как не жалела ни одна султанша в истории. Я превращу твою жизнь в ад, а смерть — в посмешище.
Она сплёвывает кровь на мрамор — рядом с местом, где упала. И заставляет себя улыбнуться.