Валентина задвинула чемодан под нижнюю полку и села к окну. Поезд ещё стоял у перрона, но она уже уехала от всего, что случилось вчера.
За окном проплывал вокзал. Сначала медленно, потом быстрее. Фигуры провожающих сжимались, превращались в точки. Валентина смотрела на своё отражение в стекле. Женщина пятидесяти восьми лет. Тёмно-русые волосы, крашеные месяц назад, уже отливали сединой у корней. Надо было подкрасить перед поездкой. Не успела.
В купе пахло железной дорогой. Этот запах она помнила с детства. Уголь, кипячёное бельё и что-то кислое, как старая тряпка. Мать возила её к морю, когда отец ещё был жив. Потом перестала.
Валентина достала из сумки термос, отвинтила крышку. Чай был горячий, сладкий. Она сделала глоток и поморщилась. Пересластила. Всё утро валилось из рук.
Телефон лежал на столике. Заряд пятнадцать процентов. Зарядку она забыла. Конечно. Ещё одна мелочь, которая теперь казалась знаком. Правильно, что едешь одна. Правильно, что не позвонила.
Она открыла кошелёк, чтобы проверить билет. На сгибе, за прозрачным пластиком, лежала фотография. Елена. Дочь. Три года назад, на дне рождения. Смеётся. Тогда ещё смеялась.
Ссора случилась из-за денег. Вернее, из-за внуков. Елена сказала, что мать мало помогает. Что сидит с детьми редко, а когда сидит, то в телефоне. Что могла бы и деньгами подсобить, раз уж с внуками не вышло. Валентина ответила, что и так отдала полжизни. Что теперь её очередь жить для себя. Елена крикнула: «Ну и живи! Одна!»
И Валентина купила билет на море. Одна.
Дверь купе отъехала в сторону. На пороге стояла женщина с большой сумкой на колёсиках.
— Нижнее место моё, — сказала она, заглядывая в билет. — Ага. Вот.
Валентина кивнула. Женщина втащила сумку, пристроила её под сиденье, сняла лёгкий плащ. Лет шестидесяти. Полноватая. Седые волосы собраны в тугой пучок. Глаза яркие, голубые. На левой руке обручальное кольцо.
— Галина, — представилась она, не глядя на Валентину. — Еду к сестре. А вы?
— К морю, — ответила Валентина и отвернулась к окну.
Галина хмыкнула. Достала из сумки пирожки в пакете, варёные яйца, соль в спичечном коробке. Всё это она разложила на столике, подвинув термос Валентины без спроса.
— К морю одной? — переспросила Галина, разглядывая попутчицу. — Смело.
— Нормально.
— Ну-ну.
Валентина сжала губы. Не хотелось разговаривать. Она смотрела, как за окном тянутся перелески. Солнце садилось. Красило верхушки сосен в рыжий.
Галина тем временем уже пила чай. Прихлёбывала громко. Потом полезла в сумку за салфеткой. Валентина заметила, как пальцы Галины постоянно трогают кольцо. Прокручивают его, будто проверяя, на месте ли.
— А у вас внуки есть? — спросила Галина вдруг.
— Есть. Двое.
— И не взяли с собой?
Валентина промолчала. Галина пожала плечами и откусила пирожок. Тишина в купе стала плотной, как ватное одеяло.
Поезд качало. За окном совсем стемнело. Валентина расстелила постель, но спать не хотелось. Она сидела, привалившись спиной к стенке, и смотрела в одну точку. Галина тоже не спала. Возилась, поправляла подушку, потом затихла.
— Дочь не звонит? — спросила Галина уже тише.
— С чего вы взяли?
— Видела фото. В кошельке у вас. Красивая. И глаза ваши.
Валентина хотела ответить резко. Но вместо этого только выдохнула.
— Поссорились, — сказала она и сама удивилась, что произнесла это вслух.
Галина села, свесив ноги. В неверном свете ночника её лицо казалось старше.
— А я вот с сыном поссорилась, — сказала она, глядя в тёмное окно. — Пять лет назад. Из-за ерунды. Он хотел жениться на девушке, которая мне не нравилась. Я сказала: или я, или она. Он выбрал её.
Валентина молчала.
— Я думала, одумается. Приползёт. А он не приполз. Через год родился внук. Мне даже не сообщили. Я узнала от соседки.
Галина замолчала. Её пальцы снова нашли кольцо. Крутили, крутили.
— А через три года он разбился на машине. И я не успела сказать ему, что была дурой.
Поезд качнуло на стыке. За окном проносились огни полустанка. Валентина смотрела на Галину и видела не её. Видела свою мать. Та тоже однажды села в поезд после ссоры с отцом. И не вернулась.
— Страшно, — прошептала Валентина.
— Страшно, — согласилась Галина. — Позвони ей. Сегодня. Не тяни.
***
Утро наступило серое, с моросью за окном. Валентина проснулась от того, что поезд стоял. Какая-то станция. Она посмотрела на телефон. Заряд десять процентов.
Галина уже пила чай.
— Ну что? — спросила она, не глядя.
Валентина встала, оправила мятую юбку. Вышла в коридор. В тамбуре было холодно, пахло железом и сыростью. Она достала телефон. Пальцы дрожали. Нашла контакт «Лена». Нажала вызов.
Гудки. Один. Второй. Третий.
«Абонент не отвечает. Перезвоните позже».
Валентина опустила руку. Всё. Конец. Она так и знала.
Вернулась в купе, села на своё место. Галина посмотрела на неё, но ничего не спросила. Только пододвинула стакан с чаем.
Прошло минут пять. Телефон завибрировал.
Валентина вздрогнула. На экране высветилось: «Лена».
Она схватила трубку.
— Мам? Ты звонила?
Голос дочери был низкий, усталый. С хрипотцой.
— Да. Я… — Валентина запнулась. — Я в поезде. Еду к морю.
Молчание.
— Одна?
— Одна.
Снова тишина. Слышно было, как на том конце вздыхают.
— Мам, ну… Я вчера наговорила лишнего. Ты тоже. Но я не хотела, чтобы ты уезжала вот так.
Валентина смотрела в окно. Пейзаж плыл. Деревья. Поле. Серое небо.
— Я знаю, Лен. Я тоже не хотела.
— Возвращайся, мам. Я буду ждать. Поговорим нормально. Не по телефону.
— Хорошо, — сказала Валентина и почувствовала, как что-то отпускает внутри. Не до конца. Но уже не давит.
Она нажала отбой. Телефон пискнул и погас. Заряд кончился.
Галина смотрела на неё.
— Ну вот, — сказала она. — А боялась.
***
Поезд прибыл на станцию у моря в одиннадцатом часу. Валентина вышла на перрон. В лицо ударил влажный, солёный ветер. Она вдохнула полной грудью.
Билет на поезд она сжимала в руке. У окна. Обратно тоже надо будет брать место у окна.
Она оглянулась. Галина махала ей из тамбура. Потом дверь закрылась, и состав тронулся дальше.
Валентина стояла и смотрела, как уходит поезд. Потом повернулась и пошла к морю.