5 декабря 1791 г. (00:55 ночи)
Гений умер в нищете, работая над «Реквиемом». Легенда о том, что он писал заупокойную мессу для самого себя, – вершина трагического пафоса в истории музыки.
Сырая, как прокисший кисель, мгла вползала в приоткрытое окно на Раухенштайнгассе. В комнате пахло испражнениями, мокрой шерстью и горелым воском. Вена за стенами задыхалась в ледяной жиже, а здесь, в тесноте, заставленной немытыми фаянсовыми мисками, догнивал человек.
Моцарт лежал, вздутый от водянки, похожий на выброшенную на берег бледную рыбу. Его пальцы, желтые и нервные, судорожно дергались по одеялу, выстукивая ритм, который слышал только он. На краю кровати сидел Зюсмайер – с лицом серым, как нечищеная кастрюля. Он жевал кусок черствого хлеба, и крошки сыпались прямо в раскрытую партитуру «Реквиема».
– Дальше... «Tuba mirum»... – прохрипел Вольфганг. Голос его был похож на хруст раздавленной улитки. – Труба должна реветь, как скотина на бойне. Понимаешь? Не ангельский глас, а утробный вой.
В углу звякнуло. Констанция, в засаленном чепце, суетилась у таза, выжимая тряпки. Грязная вода с плеском лилась на доски пола. Где-то в глубине квартиры зашелся кашлем ребенок, а за стеной сосед-сапожник с тупым упорством вбивал гвоздь в бесконечную подошву. Этот стук мешался с медью Страшного суда.
– Реквием для графа... – Моцарт вдруг коротко, лающе хохотнул, и изо рта вылетела капля темной слюны. – Граф – дурак. Он думает, он купил музыку. А я пишу это для червей. Для своего собственного брюха, которое скоро лопнет.
Он попытался приподняться, но тело предало его, отозвавшись вонью болезни. Свеча на столе мигнула и поплыла, освещая нагромождение предметов: обгрызенное перо, пустой графин, чьи-то забытые панталоны на спинке стула. Все было перемешано – божественное созвучие и кухонная слизь.
В полночь пришел озноб. Воздух в комнате стал густым, как деготь. Моцарт вдруг замер, уставившись в потолок, где по трещине полз жирный клоп. Его губы беззвучно шевелились, проговаривая латынь, превращаясь в белую маску извести.
– Лакримоза... – выдохнул он.
В 00:55 тишина в палате стала абсолютной, если не считать хлюпанья воды под ногами Констанции и далекого, издевательского ржания лошади на улице. Гений, не оставивший денег даже на приличный саван, затих, уткнувшись носом в подушку, пахнущую старым потом. Трагедия закончилась не громом литавр, а тихим щелчком челюсти, вставшей на место.
Завтра его зашьют в дешевый холст и бросят в общую яму, где кости великих не отличить от костей конокрадов. Реквием был окончен. Заказчик мог быть доволен.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!