Я стояла в прихожей свекрови и смотрела, как Миша зашнуровывает кроссовки. Синий свитер с оленем, который я купила на прошлой неделе, сидел на нём мешковато. Я поправила воротник.
– Мам, а мама Ира сказала, что мы поедем в аквапарк, – он поднял голову, тёмные вихры торчали в разные стороны.
Я замерла.
– Кто?
– Мама Ира. Папина жена.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука. Как нитка, которую перерезали ножницами.
– Миша, она не мама. Мама – я.
– Но баба Галя сказала, что теперь у меня две мамы.
Галина Петровна вышла из кухни. От неё пахло борщом и укропом – она всегда варила его по субботам. Жёлтые обои на кухне казались ещё желтее в свете лампы.
– Галина Петровна, можно вас на минуту? – я старалась говорить ровно.
Она вздохнула. Этот вздох я знала шесть лет – перед каждой важной фразой.
– Проходи на кухню, Миша пока мультики посмотрит.
Мы сели за стол. На скатерти осталось пятно от вишнёвого компота – я помнила, как сын пролил его в прошлое воскресенье.
– Вы сказали Мише, что у него две мамы? – спросила я тихо.
Галина Петровна поправила очки.
– А что здесь такого? Ирина хорошая женщина. Она заботится о Мише, когда он у отца. Андрей счастлив с ней.
– Я не спрашиваю, хорошая она или нет. Я спрашиваю, почему мой сын называет её мамой.
Она переставила солонку с места на место.
– Потому что она теперь часть семьи. Ты сама ушла от Андрея.
Я вспомнила тот вечер три года назад. Андрей опять не пришёл ночевать. Опять сказал, что задержался на работе. А потом я нашла в его телефоне переписку с Ириной. «Люблю», – написала она. «И я», – ответил он.
Я собрала вещи за час. Взяла Мишу, который спал в кроватке, и уехала к маме. Андрей даже не позвонил до утра.
– Я ушла, потому что он меня обманывал, – произнесла я. – Но Миша – мой сын. И я не хочу, чтобы его путали.
– Никто его не путает, – Галина Петровна вздохнула снова. – Просто так спокойнее для ребёнка. Он проводит с Ириной много времени, привыкает к ней. А ты… ты всегда будешь его мамой. Просто теперь их две.
Я смотрела на её руки. Пальцы с облупленным лаком, обручальное кольцо, которое она не снимала после смерти свекра. Эти руки каждый день переставляли мои тарелки на кухне, пока я жила с Андреем. «У нас в семье всё не так», – говорила она. И я молчала.
– Две мамы не бывает, – ответила я твёрдо. – Бывает одна мать и мачеха. И я хочу, чтобы Миша знал разницу.
– Какая разница? – она повысила голос. – Главное, чтобы ребёнок был любим.
– Разница в том, что я родила его. Я ночами не спала, когда у него резались зубы. Я научила его говорить «мама». Не Ирина. Я.
Галина Петровна замолчала. Я слышала, как на кухне тихо булькает борщ.
– Ты всегда была слишком эмоциональной, – наконец произнесла она.
Я встала.
– Миша, собирайся. Мы уходим.
Он появился в дверях, прижимая к себе плюшевого зайца.
– Мы останемся у бабы Гали на ужин? – спросил мальчик.
– Нет, – я взяла его за руку. – Мы поедем домой.
– А мама Ира обещала привезти мне новый конструктор…
Я присела на корточки. Посмотрела ему в глаза.
– Послушай меня. Ты знаешь, кто я?
– Мама.
– А Ира?
Он задумался.
– Папина жена.
– Правильно. Она добрая тётя, но не мама. Хорошо?
– Хорошо, – он сжал край футболки.
Я поднялась и повернулась к свекрови.
– Если я ещё раз услышу, что Миша называет её мамой, он больше не придёт к вам. Вообще.
Она побледнела.
– Ты не имеешь права…
– Имею. Я его мать. И пока он маленький, я решаю, с кем ему общаться и как называть людей.
Я надела куртку. Сын уже стоял в прихожей, натянув шапку на самые брови.
Мы вышли на лестничную клетку. Дверь за нами закрылась с мягким щелчком.
– Мам, – тихо сказал он. – А ты расстроилась?
– Немного.
– Не расстраивайся. Я люблю только тебя.
Мальчик протянул мне зайца.
– Подержишь? У меня руки замёрзли.
Я взяла игрушку. На улице уже зажигались фонари, снежинки таяли на асфальте, не долетая.
– Пойдём домой, – обронила я. – Я испеку блины.
– С вареньем?
– С вареньем.
Мы спустились по лестнице, и я думала о том, как трудно сохранить своё место в жизни сына, когда кто-то постоянно пытается его занять. Ирина, свекровь, Андрей – все они считали, что имеют право на него. Но право даёт не любовь посторонних людей. Оно даётся кровью и бессонными ночами.
Я не злая. Я просто мама.