Папка с документами лежала у Светланы на коленях всю дорогу в электричке. Направление из областной больницы, результаты МРТ, выписка со счёта — восемьсот шестьдесят тысяч. Три года она копила эти деньги. Три отпуска в материном огороде, два года в старом английском пальто, которое ещё покойный муж привозил. Никаких кафе с девочками после работы. Никакого санатория, который настойчиво советовала терапевт.
Она прижимала папку к животу и смотрела, как за окном темнеет октябрьское поле.
— Мам, я яблоки помою, — Светлана сняла пальто, ещё пахнущее электричкой и чужими духами, и прошла на кухню.
— Сиди уже, не суетись, я сама управлюсь, — Тамара Васильевна резала антоновку тонкими дольками, как всегда, не поперёк, а вдоль, по-своему. — С дороги устала небось.
Свет на кухне был жёлтый, осенний, из тех, от которого сразу хочется чая покрепче и помолчать. Во дворе пятиэтажки кто-то заводил старую машину, и она кашляла, как простуженная, вот уже минут десять. Светлана села на табуретку у окна, ту самую, на которой тридцать лет назад делала уроки, и почувствовала, как отпускает спина.
— Ну, рассказывай, как доехала, — мать не оборачивалась. — В автобусе от вокзала толкались?
— Толкались, мам. Там всегда толкаются.
— Доча, я тебе чего не сказала-то, — Тамара Васильевна наконец повернулась, и в руке у неё был нож с налипшей яблочной мякотью. — Ты только сядь сначала.
— Я и так сижу, мам.
— Денежки-то я со сберкассы забрала. А то чего им там лежать.
Светлана кивнула. Это было разумно. Она сама собиралась посоветовать маме снять всё перед операцией, чтобы в день поступления в больницу не бегать.
— Молодец, мам. Где они?
Мать положила нож, вытерла руки о полотенце, аккуратно, палец за пальцем.
— Отдала.
— Куда отдала? В стол убрала?
— Димке отдала. С первого этажа. У него суд, понимаешь, его обвиняют, а он не виноват. Ему адвокат нужен хороший, а хороший знаешь сколько берёт? Вот я и отдала. Он обещал вернуть. Как только оправдают, говорит, тёть Том, сразу верну, с процентами даже.
Светлана не сразу поняла. То есть поняла, но то, что поняла, было такое странное, что мозг ещё несколько секунд перебирал варианты — может, она ослышалась, может, мама имеет в виду пять тысяч, десять. Не восемьсот шестьдесят же.
— Мам. Сколько ты отдала.
— Ну сколько было, столько и отдала. Всё.
На плите зашипел чайник, и мать пошла его снимать, будто ничего такого не произошло, будто речь шла о мешке картошки, отданном соседке до урожая.
— Мама. Сядь.
— Да что такое-то, Свет? Ты прямо вся белая.
— Сядь.
Тамара Васильевна села напротив, сложила руки на клеёнке. Руки у неё были в пятнах, тёмных, старых, и правая чуть подрагивала — это Светлана заметила ещё весной, но мать тогда отмахнулась: с чего трястись, я же не пью.
— Ты понимаешь, что это были деньги на операцию. На твою операцию. Которая через три недели.
— Понимаю, доча. Ну что теперь. Перенесём.
— Некуда переносить, мам. Я очередь два года ждала.
— Ну значит ещё подожду.
Светлана встала. Ей нужно было куда-то пойти, потому что сидеть она больше не могла. Она открыла холодильник, посмотрела внутрь — там стояла початая банка огурцов и пачка творога, — и закрыла. Подошла к окну. Во дворе мужик наконец-то завёл свою машину, и она уехала, кашляя.
— На каком, говоришь, этаже Димка живёт?
Димка стоял в подъезде на третьей ступеньке и курил в форточку. Лет ему было под тридцать, но вид был как у сорокалетнего — отёкшее лицо, спортивные штаны с вытянутыми коленками, тапки на босу ногу.
— Тёть Свет! — он обрадовался так искренне, что Светлане на секунду стало неловко за то, что она пришла. — Сколько не виделись-то!
— Дим, ты в курсе, зачем я пришла.
Он чуть сдулся, но быстро собрался.
— В курсе, тёть Свет, в курсе. Я всё отдам, вы не сомневайтесь. Вот оправдают — и сразу. Мне адвокат сказал, шансы хорошие, там свидетели путаются, экспертиза спорная, вы не переживайте.
— А что там было-то, Дим.
Он затянулся, посмотрел в окно подъезда, на жёлтые тополя во дворе.
— ДТП, тёть Свет. Ну, бывает. Тётка сама выскочила, я ехал как все.
— Насмерть?
— Ну… Да.
— Трезвый был?
Димка промолчал слишком долго.
— Тёть Свет, вы поймите, мне жить надо. У меня мать одна, ей за семьдесят, я её не брошу же.
— Кто адвокат, Дим.
— Хороший адвокат. По рекомендации. Серёга его нашёл, Серёга с пятого.
Светлана знала Серёгу с пятого. Серёга с пятого в девяносто восьмом продавал разбавленный спирт, в две тысячи пятом — липовые техосмотры, сейчас, видимо, нашёл новую нишу.
— Дим, телефон адвоката дай.
— Тёть Свет, ну я же сам с ним на связи.
— Дай телефон.
Димка засуетился, достал телефон, долго листал. В конце концов выдал номер. Светлана записала, хотя уже понимала, что там ответит либо автоответчик, либо какой-нибудь вежливый мужчина с хорошо поставленным голосом, который скажет, что фамилии такой не помнит, никаких денег не получал, всего доброго.
У Людмилы Ивановны на первом этаже пахло валокордином. Она заплакала сразу, как открыла дверь, даже не спросив зачем пришли.
— Свет, Светочка, я не знала, я клянусь тебе, я бы никогда, я бы в ноги Тамаре упала, я бы не позволила.
— Люд, сядь.
— Я только потом узнала, когда он уже всё… когда он уже адвокату этому отнёс. Я Димке говорю — ты что, изверг, у Тамары ж операция! А он — мам, я верну, я обязательно верну, меня же оправдают.
— Не оправдают, Люд.
Людмила Ивановна заплакала громче, мелко, как плачут старые женщины, без слёз почти, одним дыханием.
— Я знаю, Свет. Я ж не дура. Я всё понимаю. Я этой женщине… которую он… я к ней на кладбище хожу. Она моложе меня на восемь лет была.
Светлана сидела и смотрела на обои в цветочек, на фотографии в рамках — Димка в садике, Димка в школе, Димка в армии, Димка с девушкой, которой уже нет.
— Люд. Мама сама пришла или Димка попросил?
— Сама, Свет. Я в подъезде ей пожаловалась, поплакалась, что не знаю где денег взять, что сына посадят. А она говорит — Люда, не плачь, я помогу. Я думала она тысяч пять даст, ну десять. Я и не спрашивала сколько. А потом Димка прибегает, кричит — мам, мам, тёть Тома мне восемьсот шестьдесят принесла! Я в тот момент чуть не померла, Свет.
— Почему не вернули?
— Он уже отнёс, Свет. В тот же день. Говорит — мам, если я сейчас не заплачу, меня посадят, я не выдержу тюрьмы, я руки на себя наложу.
Светлана вышла во двор. Было уже темно, загорелись окна, в одном из них, на четвёртом, мелькнула мамина голова в знакомом сером платке.
Вечером они пили чай молча. Мать не извинялась. Это было самое странное — она не считала, что сделала что-то не то.
— Мам. Ты понимаешь, что Димка виноват. Он сбил человека. Женщину. Насмерть.
— Понимаю, доча.
— И что никакой адвокат его не оправдает. Там будет реальный срок. И денег ты не увидишь.
— Ну что ж. Значит, без операции.
— Что значит — без операции? Ты на ногу уже не наступаешь нормально. Ты через год ходить перестанешь.
— Перестану — буду лежать.
— Мама.
Тамара Васильевна подняла на неё глаза.
— Света. Я своё уже прожила. Мне семьдесят шесть. А у него, у Димки, вся жизнь. Пусть хоть попробует.
— Мам, он убил человека.
— Я знаю. Он плохо сделал. Но он же не специально.
— Мам. Ты отдала мои деньги. Мои. Которые я три года собирала тебе. На твои ноги.
Тамара Васильевна кивнула и вдруг сказала то, от чего Светлана растерялась больше, чем от всего предыдущего:
— Свет, а зачем ты мои ноги так дорого покупала?
Светлана ночевала в своей старой комнате. Мать стелила ей на диване, как в студенчестве, с колючим пододеяльником, который держала для гостей, хотя гостей не было уже лет пятнадцать. На тумбочке стоял молитвенник с закладкой, фотография отца девяносто седьмого года — отец на даче, в соломенной шляпе, смеётся, — и ещё одна фотография, в общей рамке с маленькой Светой лет четырёх. На второй фотографии был Димка. Тоже года в четыре. В голубом комбинезончике, с ведёрком, на какой-то песочнице.
Светлана долго смотрела на эту рамку. Потом выключила свет и лежала в темноте с открытыми глазами.
Утром она варила овсянку. Мать вошла в халате, непричёсанная, и Светлана увидела, как мать держится за косяк двери, как переносит вес, как садится — сначала одной рукой на стол, потом другой на стул, потом уже опускается. Рука у неё тряслась, когда она взяла ложку. Не сильно. Но тряслась.
— Мам. Операция через три недели. Я тебя отвезу.
— Свет, не надо.
— Надо, мам. Я уже всё оформила.
Она оформила, правда, час назад, в телефоне, пока варилась каша. Пятьсот тысяч потребительского под двадцать два процента. Остальное наскребёт — продаст машину, возьмёт в кассе взаимопомощи на работе, у дочери попросит. Разберётся.
— Свет, ну зачем.
— Ешь, мам, пока не остыло.
Мать взяла ложку, и рука опять задрожала. Светлана отвернулась к плите, чтобы мать не видела лица. За окном занимался серый октябрьский рассвет. Где-то опять заводилась вчерашняя машина и кашляла так же, как вчера.