Мимоза треснула между ними и осыпалась жёлтыми шариками на паркет — Анна Петровна прижимала к себе внучку, а сверху, в дверном проёме, стояла чужая женщина в сером халате и шерстяных носках и смотрела так, будто её только что поймали на месте.
— Меня Галина Ивановна зовут, — сказала женщина. — Я няня Викина. Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Чай будете?
Анна медленно распрямилась. Посмотрела на Галину Ивановну. Галина Ивановна посмотрела на Анну. И что-то в её глазах было такое — виноватое, усталое, всё понимающее, — что Анна не стала ничего спрашивать. Просто кивнула.
— Буду, — сказала. — Буду чай.
А ведь пятнадцать минут назад она стояла у двери тридцать четвёртой квартиры и не могла понять, почему так колотится сердце. Будто она двадцатилетняя девчонка, а не пятидесятивосьмилетний школьный психолог с тридцатипятилетним стажем. В руках — букет мимозы в крафтовой бумаге, коробка конфет и почти тысяча километров, которые она отмотала поездом из Саратова, чтобы на Восьмое марта сделать дочери сюрприз.
— Пусть удивится, — бормотала она себе под нос ещё в вагоне. — Пусть обрадуется.
Палец замер над звонком. Подумалось: а вдруг Марина в командировке? Ну ничего, посидит с зятем, повозится с Викулькой, дождётся.
Она нажала.
За дверью послышались шаги — неторопливые, взрослые, уверенные. Щёлкнул замок. И вот теперь она шла за этой Галиной Ивановной по коридору собственной дочери — как гостья.
Сняла пальто. Сапоги. Поставила у стены сумку и пакет с конфетами. Букет пристроила в прихожей на тумбочке — в вазу потом, сейчас не до того.
Кухня была Маринина — и не Маринина. Шторы те же, которые Анна сама выбирала, когда дочь с Димой сюда въезжали. Но на подоконнике — незнакомые баночки со специями, подписанные крупным круглым почерком. Магнитики на холодильнике — новые. Детский рисунок на дверце: каракули и подпись взрослой рукой: «Мама, папа, я и тётя Галя».
Анна проглотила что-то сухое в горле.
— Сахар? — спросила Галина Ивановна, ставя чайник.
— Два, пожалуйста.
— Вика, — мягко сказала няня, — ты иди пока мультик посмотри, хорошо? Мы с бабушкой поговорим.
— А ты потом со мной в куклы? — Вика подняла глаза на Анну.
— Обязательно, солнышко, — Анна погладила её по голове. — Обязательно.
Когда за Викой закрылась дверь детской и оттуда донеслись знакомые мелодии «Лунтика», Галина Ивановна поставила перед Анной чашку, села напротив и сложила руки на столе. Как будто готовилась к допросу или исповеди — Анна пока не разобрала, к чему именно.
— Вы, Анна Петровна, не знаете, — тихо начала Галина Ивановна. — Я так и поняла по вашему лицу.
— Чего не знаю?
— Марина Сергеевна здесь не живёт уже два месяца. С начала января. Она ушла.
Анна взяла чашку. Пальцы почему-то не дрожали. Это она потом удивлялась — а в ту минуту ей казалось, что так и должно быть, что она уже всё знала, просто притворялась, что не знает. Знала ещё в поезде, знала ещё в Саратове, когда покупала мимозу.
— К кому ушла?
— К другому мужчине. Я лица не видела, только имя слышала — Антон. Дмитрий Сергеевич говорил по телефону, я случайно услышала. Он в ванной был, а я пришла Вику укладывать.
— А Вика?
— А Вика с отцом. И со мной. Марина Сергеевна деньги переводит — и мне, и на Вику. Звонит по видео, говорит, что в командировке. Вика ждёт. Я… — Галина Ивановна опустила глаза. — Я Вике то же самое говорю. Что мама на работе.
Анна отпила чай. Горячий, крепкий, со сластью — как она и просила.
— А вы давно у них?
— С полутора лет. Марина Сергеевна на работу вышла — меня и взяли. По рекомендации, через агентство. Я сама медсестра, на пенсии уже, но сил много, внуков своих нет, вот и пошла к деткам.
— И всё это время…
— Всё это время я с Викой, да. Почти два года. С утра до вечера. Из садика забираю, кормлю, укладываю. На выходные раньше домой ехала, а теперь… теперь Дмитрий Сергеевич попросил и в субботу приходить. У него работа тяжёлая, а девочку же нельзя одну.
Анна смотрела на эту женщину и думала странную мысль: вот сидит передо мной человек, который знает мою внучку лучше меня. Знает, в какой пижаме она спит, и какую кашу ест, и чего боится. И это не потому что я плохая бабушка. Это потому что моя дочь — я даже не знаю, кто моя дочь.
— Чего Вика боится? — вдруг спросила Анна.
Галина Ивановна подняла глаза.
— Пылесоса. Очень. Я всегда жду, пока она заснёт, чтобы пылесосить. А ещё — если свет выключить в коридоре. Я ей ночник купила, такой, с луной. Она с ним спит.
— А ест что?
— Кашу гречневую любит. Макароны с сыром. Котлетки куриные. А яйца — ни в каком виде. Даже в блинчиках чувствует и выплёвывает.
— Мультики?
— «Лунтик», «Маша и Медведь» — нет, боится медведя, только «Лунтика». «Три кота» обожает, особенно серию, где они в поезде едут.
Анна кивала. Два года жизни внучки, которые прошли мимо. Две сотни каш, триста подъёмов, тысяча укладываний. Пылесос. Ночник. Медведь, которого нельзя.
— Анна Петровна, — осторожно сказала Галина Ивановна, — вы простите, если я не то говорю. Я правда не знаю, как правильно. Я Дмитрию Сергеевичу сейчас позвонить должна?
— Не надо, — сказала Анна. — Пусть сам придёт с работы и увидит.
— А Марине Сергеевне?
— И ей не надо. Я сама.
Галина Ивановна помолчала.
— Вы, наверное, сейчас думаете — что ж я за человек такой, подыгрываю вранью ребёнку. Я вам скажу. Я тридцать лет в больнице отработала. И знаете, что поняла? Правду детям говорят только тогда, когда её могут выдержать взрослые рядом. А Вике сейчас выдерживать некому. Отец с работы никакой приходит, серый весь. Мать по телефону. Я — чужая тётка, мне не положено. Вот и получается, что я ей про командировку. Как могу.
Анна потянулась через стол и накрыла рукой её руку.
— Вы правильно делаете, Галина Ивановна.
Та заплакала — молча, стыдливо, прикрывая глаза ладонью.
— Я вам сейчас блинчики испеку, — сказала она, смаргивая. — Вы же с дороги. Сядьте, посидите с Викой, а я блинчиков.
Анна встала, пошла в детскую. Вика сидела на полу в окружении кукол — штук шесть, все с разными причёсками и в разных платьях. Увидев бабушку, она подняла голову и без всякого удивления, как будто Анна каждый день заходила, сказала:
— Ба, садись. Ты будешь мамой, а я дочкой. А эта — Катя, она наша соседка.
Анна опустилась на ковёр. Колени хрустнули. Ничего, подумала, раньше не хрустели, а сейчас хрустят, и пусть.
— А мама твоя где? — спросила Вика у куклы в розовом платье. — Мама у меня в командировке.
Анна взяла куклу-соседку.
— А моя мама тут, — сказала она от лица Кати. — Она со мной всегда.
— Счастливая ты, — серьёзно сказала Вика своей кукле. — А у меня мама скоро приедет. Тётя Галя сказала, скоро.
— Скоро, — подтвердила Анна, и горло ей перехватило так, что она чуть не выронила куклу. — Скоро, солнышко. Мама приедет.
Они играли до запаха блинчиков. Потом ели со сметаной и с вареньем — Галина Ивановна уносила полтарелки Вике, а сама с Анной сидела на кухне и молчала. Это было нормальное молчание — когда говорить уже всё сказано, а расставаться ещё рано.
В девятнадцать двадцать хлопнула входная дверь.
— Галина Ивановна, я пришёл! — крикнул из прихожей знакомый голос. — Вика спит уже? Я тут пиццу…
Он осёкся на середине фразы. В коридоре лежало чужое женское пальто. Чужие сапоги. Букет мимозы на тумбочке.
— Дима, — сказала Анна, выходя на звук. — Здравствуй.
Дима стоял в дверях с пиццей в одной руке и с ключами в другой. Куртку он не успел снять. Лицо у него стало такое, будто его облили холодной водой, а потом тёплой, а потом снова холодной.
— Анна Петровна… я… как же… Марина…
— Дим, — сказала Анна, — ты пиццу поставь. Куртку сними. Руки помой. И иди на кухню. Галина Ивановна нам чаю нальёт, а ты мне расскажешь. С начала. Спокойно.
— Анна Петровна, мне Марина просила пока не…
— Дим. Я уже всё знаю. Час назад ещё не знала, а сейчас знаю. Ты мне не новость будешь сообщать, ты мне объяснять будешь.
Он поставил пиццу. Снял куртку. Сел на табурет в коридоре и минуту просто сидел, уперевшись лбом в ладони. Анна ждала.
— Я не знал, как вам сказать, — выдавил он наконец. — Марина сказала — маму не трогай, я сама. А потом всё тянулось, и Вика привыкла, что мама по телефону, и я как-то… растерялся, Анна Петровна. Я честно растерялся. Мне тридцать четыре, а я вот сижу в коридоре и не знаю, что делать.
— Ну пойдём думать, — сказала Анна. — Чай уже остыл второй раз.
На кухне Галина Ивановна поставила третью чашку, положила на стол блинчик и потихоньку вышла — сказала, что Вике почитает и уложит. Анна с Димой остались вдвоём.
— Рассказывай, — сказала Анна.
И он рассказал. Про то, что ещё прошлой весной что-то пошло не так — Марина стала задерживаться, потом перестала объяснять, почему задерживается. Про то, что в декабре она пришла и сказала: Дим, я не люблю тебя. Я люблю другого. Про то, что она предлагала забрать Вику, но Антон — тот, другой, — сказал, что к маленькому ребёнку не готов, что ему нужно время. Про то, что Марина согласилась. Что она согласилась на время.
— На время, Анна Петровна, — повторил Дима и посмотрел на неё тёмными усталыми глазами. — Вы понимаете? Она своего ребёнка оставила на время. Пока он привыкнет.
Анна молчала. Что тут скажешь.
— И я её не виню, — вдруг сказал он. — Я за два месяца понял — я её не виню. Она запуталась. Она всегда в таких вещах… Вы же знаете Марину. Она юрист хороший, в бумагах идеальная, а в жизни — как ребёнок. Думает, что всё можно отложить, пока договор не будет готов.
— А Вика?
— А Вика думает, что мама в командировке. И я не знаю, сколько мы ещё эту командировку протянем. Галина Ивановна говорит — до лета максимум. Потом Вика начнёт понимать.
Анна отпила чай. Уже по-настоящему остыл.
— Я останусь, — сказала она.
— В смысле?
— В смысле останусь у вас до конца недели. Завтра утром позвоню Марине. И вы с ней встретитесь тут. При мне. И будем думать, что дальше.
— Анна Петровна, я не могу вас так напрягать…
— Дим. Я тебе сейчас одну вещь скажу, слушай внимательно. Я школьный психолог с тридцатипятилетним стажем. Я на чужих детей потратила жизнь. А свою внучку два года толком в глаза не видела. Так что ты меня не напрягаешь. Ты мне даёшь то, что я сама себе не давала. Понял?
Он кивнул. Глаза у него были мокрые.
— Понял, Анна Петровна.
— И вот ещё. Галине Ивановне зарплату ты один платишь? Или Марина переводит?
— Мы пополам. Она переводит на мой счёт, я отдаю Галине Ивановне.
— Ну хорошо. Значит, совесть у неё ещё осталась. Уже что-то.
Ночевать Анна легла в Викиной комнате, на раскладушке — Галина Ивановна (она, оказалось, иногда оставалась с ночёвкой, когда Дима уезжал в командировку) вытащила её из кладовки и постелила. Вика уже спала, свернувшись калачиком под одеялом с зайчиками. Ночник-луна светил слабым жёлтым светом.
Анна легла и долго лежала с открытыми глазами. Слушала, как внучка сопит — тоненько, с присвистом на вдохе, как когда-то сопела маленькая Марина. В голове крутилось то, что она хотела сказать дочери утром, и слова всё время менялись, перестраивались, выходили то слишком жёсткими, то слишком жалостными.
Вика во сне улыбалась чему-то.
Утром Анна встала в полседьмого, тихо пошла на кухню. Галина Ивановна уже грела молоко для каши — оказывается, пришла в шесть, у неё свои ключи.
— Вы рано, Анна Петровна.
— Я Марине позвонить хочу. Пока Вика спит и Дима на работу не ушёл.
Галина Ивановна кивнула, отвернулась к плите.
Анна набрала номер. Гудок. Второй. Третий.
— Мам? — голос у Марины был заспанный и чуть испуганный — она редко звонила матери в такое время.
— Марин. Я у Димы. В Мытищах.
Пауза. Длинная. Анна слышала, как на том конце кто-то завозился — мужской голос что-то спросил, и Марина шикнула.
— Мама, — сказала Марина уже другим голосом. — Мамочка. Я тебе сейчас всё…
— Марин, не надо сейчас. Ты приезжай. Сегодня или завтра — как сможешь. Я до воскресенья тут. Будем разговаривать.
— Мам, я…
— Не тебе одной теперь это решать, доча. Поняла? Не тебе одной.
Марина заплакала. Анна слушала, как плачет её тридцатидвухлетняя дочь за почти тысячу километров от неё, и ничего не говорила. Потому что некоторые слёзы нужно проплакать самим.
— Я приеду завтра, — сказала Марина. — С первой электричкой.
— Хорошо. Я буду ждать.
Анна положила трубку. Повернулась к плите.
— Галина Ивановна, у вас тут кружки мужские есть? Димины?
— Вот, с машинкой синенькой. Он из неё всегда пьёт.
Анна достала кружку. Поставила её на стол. Налила крепкого, как он любит, чаю. На кухню вошёл Дима — в футболке, с мокрыми после душа волосами, невыспавшийся.
— Доброе утро, — сказал он неуверенно.
— Доброе, Дим. Садись. Марина завтра приедет.
Он сел. Посмотрел на кружку с машинкой. Посмотрел на Анну. Ничего не сказал. Взял кружку обеими руками и стал пить.
За окном в чужом для неё городе Мытищи вставало холодное мартовское солнце. В детской заворочалась Вика — минут через пять проснётся, прибежит на кухню, попросит кашу. Яйца — ни в каком виде. «Лунтика» после завтрака. Пылесосить — только когда заснёт.
Анна это знала. Теперь она это знала.