📍Переговоры ведутся не для достижения результата, а для обоснования внутренней политики. Хочется спросить: это только в переговорах или ещё где-то? Мы коснулись того, что некоторые российские управленцы делают высказывания, которые лучше бы не делать. Тоже непонятно, для чего они делаются. О чём это сигнализирует? Это очень важный вопрос.
◾Первый момент: часто говорят, что так было всегда. Я сам иногда это люблю, когда мне показывают стандартную картинку: раньше мир был равновесным, устойчивым, потом стал изменчивым, сейчас хрупкий. Я человек уже довольно старый, помню много эпох – три двадцатилетних цикла прошли на моих глазах, – и всякий раз кажется, что твоя эпоха очень хрупкая, тревожная, неустойчивая, непредсказуемая, а двадцать лет назад всё было хорошо. Золотой век всегда в прошлом. Однако, достаточно подробно изучая дипломатическую историю и просто историю, я хочу сказать: ситуация действительно изменилась. И переговоров такого типа, о которых мы сейчас говорим, раньше не было. Напомню вариант: 1970-й какой-то год. Происходит не очень важная, но значимая международная конференция в Риме. Один из итальянских дипломатов – принимающая сторона – хватается за голову. Видно, что человек на грани того, чтобы пойти, взять пистолет у охранника и застрелиться. Его спрашивают, что случилось. Он говорит: «Такого позора Вечный город ещё не знал». Представьте историю Рима. Что случилось? За час до окончания встречи нет согласованного сторонами коммюнике. Согласованное коммюнике означает, что люди о чём-то договорились и вместе готовы это заявить. Если этого нет за час до конца встречи – это повод к самоубийству и позор для Вечного города со времён его основания. Вот так считалось. Мне уже было тогда где-то за пятнадцать лет, я прекрасно помню эту историю. С тех пор прошло много больших форумов и конференций, которые не имеют никакой резолюции и единого мнения. Встретились, полезно (иногда говорят – и не полезно) пообщались, и разошлись. Это изменение. Раньше было не так.
◾Второй момент: мы любим Чайну Мьевиля, особенно его «Посольский город» и его основную мысль: любая революция – прежде всего революция в языке, а уже потом во власти, собственности и так далее. Но я позволю себе сказать, что вторая сторона тоже верна: любой кризис – это кризис языка. То, что происходит – ещё и языковой кризис. Это коммуникационный кризис, нежелание и невозможность договариваться. В языке изменилось значение слова «переговоры». Когда-то оно означало, что люди, имея желание и намерение договориться, встретились, чтобы эту интенцию, если будет угодно Господу, реализовать в жизни, и они сделают всё от них зависящее. Сегодня слово «переговоры» означает, что стороны встретились, чтобы оказать воздействие на свои внутренние дела, на свою внутреннюю оппозицию, продемонстрировав, что они разговаривают. Это совсем другое значение. Раньше говорили: если две стороны находятся в конфликте, который нельзя разрешить нормальными способами, и люди не хотят договариваться, то между ними возникает война. Война – последний способ решения конфликта, крайний, ужасный. Профаны, не понимающие всей опасности войны, не понимают и всей её выгоды. Это способ разрешения конфликта. Слово «война» означает, что стороны прерывают дипломатические отношения и что решают не дипломаты, а военные. Да, гибнут люди, но гибель пытаются включить в определённые рамки – законы о некомбатантах, о мирном населении. У войны есть правила и, главное, завершение. Рано или поздно она заканчивается миром и возвращением к переговорам. Слова «война» и «мир» тоже имели значение. Оруэлл написал знаменитую фразу в 1984 году: «Война – это мир, мир – это война. Между ними нет разницы». Клаузевиц говорил, что война – инструмент политики. И уже Оруэлл изменил это значение радикально, сказав, что политика – элемент войны. С одной стороны, сейчас никто ни с кем не воюет. Россия не воюет с Украиной, США не воюют с Ираном. Проводятся отдельные операции в рамках абсолютно мирных отношений. Но это изменение слов привело к картине, где нет ни настоящей войны, ни мира, а главное – нет возможности перейти от войны к миру через переговоры, потому что войны по сути нет. Это тоже изменение значения слов.
📍Но есть ещё одна сторона. Начну с простой мысли, не моей – Гальдера. Последняя запись на полях карандашом перед его отставкой: «У нас всё больше неправильного употребления слов. Вместо нормального приказа – кто, что, какими силами – идут эмоционально окрашенные высказывания: воспрепятствовать обходу, удержать – даже там, где это невозможно». Гальдер, человек не очень большого ума, здесь точно понял, насколько кризисным стало состояние германской армии. Это сентябрь 1942 года, за два месяца до контрнаступления под Сталинградом. Он написал, что армия перестала быть таковой, потому что исчезло понятие точного приказа. Кризис – это кризис языка, в том числе военный. У нас нет взрывов – у нас хлопки. И у украинцев хлопки. Что-то я не помню, чтобы кто-то сообщил о попадании ракеты или беспилотника туда, куда их нацелили. У нас поджигают нефтехранилища, заводы и порты исключительно падающие обломки. У украинцев ещё хуже. Обе стороны одинаковы: вместо взрыва – хлопок, вместо попадания – повреждение обломками. Понятно, что если снаряд попал в нефтехранилище, он взорвался, и от него остались обломки. Но это не та правда. Всерьёз начинают говорить об отрицательном росте или отрицательных темпах прироста. Андрей Рэмович Белоусов правильно сказал: «Ошибаться можно, врать нельзя». Но такие высказывания гораздо ближе ко лжи, чем обычная ложь. В них больше вранья. Это даже не ложь, а отрицание действительности. Не хочешь смотреть – не смотришь, придумываешь новые слова, живёшь в придуманном мире. В этом суть кризиса: люди перестают жить в реальности. Причём это может быть придуманный позитивный мир («у нас всё хорошо, лишь отдельные злопыхатели...») или негативный («всё плохо, ничего делать нельзя»). Оба варианта – жизнь в вымышленном мире. Один из маркеров кризиса – то, что люди не хотят жить в реальном мире и уходят в ту или иную версию придуманного. Это возникло не случайно. Есть два важных момента.
◾Первый – упрощение мышления. Придуманный мир заметно проще действительного. Например, есть вопрос: «Почему Трамп напал на Иран?». У него много ответов, и в каждом – кусочек правды, кусочек лжи. Из-за подсказок искусственного интеллекта, влияния израильского лобби, протестантского христианского лобби, фундаментализма Трампа, связи по нефти между Ираном и Китаем, необходимости воздействовать на Россию, файлов Эпштейна, внутриполитической ситуации... Истина – это все эти ответы и многие другие. Галактионов писал, что векторов, влияющих на принятие решения, много, и сам человек не всегда может сказать, что стало последней каплей. В кризисе человек старается увидеть только один ответ, а остальные априори считает ошибочными, а людей, с ними согласных, – глупыми. Когда единая проблема разбивается на кучу простых ответов, это критерий когнитивного кризиса: вы не можете и не хотите видеть мир в его сложности. Для меня важна встреча с одним из ведущих журналистов мира, бывшим тогда давно на пенсии, Картрайтом. Он показал разницу между сегодняшней газетой и газетой пятидесятилетней давности. Раньше газета была рассчитана на умных и дельных людей, которым не нужно сообщать ответы, а нужно сообщать информацию, чтобы они сами сделали выводы. Если бы ты тогда написал «я думаю на этот счёт», тебя бы вежливо вызвали к начальнику и сказали: «Ты журналист, ты не думаешь. Ты сообщаешь, что происходит. Думать могут политические обозреватели. И должны думать наши читатели. Не мешай им думать. Убери, что ты думаешь, и напиши, что происходило». Сейчас ситуация противоположная. Подсказывается мнение, подсказывается мысль. И это не чей-то гнусный заговор – аудитория сама этого хочет. Люди не хотят анализировать сложные тексты и делать выводы, они хотят, чтобы выводы им подсказали. Это критерий кризиса: он всегда сопровождается упрощением, и начинается оно с упрощения мышления. Поэтому не надо говорить, как у нас всё хорошо, и не надо говорить, как всё плохо. Как и везде, мы сейчас в очень сложной ситуации – и мы, и Иран, и США, и Китай, и кто угодно, кроме, конечно, Уганды. Почему Уганда? Там недавно выдвинули ультиматум Турции, потребовав миллиард долларов мелкими купюрами и самую красивую турчанку в жёны. У них всё просто, но мы с вами живём не в Уганде. Поэтому давайте первое – уважать друг друга, второе – уважать противников. Важнейший момент в мышлении вне кризиса: в кризисе ты считаешь, что только ты дАртаньян и прав, а все остальные полный отстой, касается ли это других стран, корпораций, народов и твоих собственных коллег. В нормальной ситуации есть естественная потребность уважать другого и его позицию. Это не либеральная ценность («я ненавижу вашу точку зрения, но сделаю всё, чтобы вы могли её высказать»), нет. Это понимание того, что мир сложен, и ты знаешь его не целиком. Бывает, что неприятный тебе человек плохим голосом произносит поганые вещи, но при этом может быть прав.
◾Но есть ещё одна сторона, которая меня пугает больше. Последнее время я замечаю в пабликах странные заявления, прочитав которые хочется сказать: «А зачем ты это говоришь? Не кажется ли, что лучше было бы промолчать? Для всех лучше – для тебя, для читателей, для страны». Хочется сделать рубрику с такими цитатами без комментариев: «Лучше бы ты промолчал». Почему не молчат? Три причины, последняя – самая опасная.
🔸Первая – общий кризис мышления, стремление к упрощению.
🔸Вторая – в ситуации упрощения люди хотят сделать вид, что заняли позицию. Кажется, что если говоришь аккуратно, взвешенно – у тебя нет позиции, ты не знаешь, за что борешься. А если сказал: «Немедленно нанести ядерный удар по центрам в Европе, где собирают беспилотники для Украины» – вот ты патриот, занял позицию. На самом деле ты продемонстрировал глупость, а не позицию.
🔸Третья причина – самая серьёзная. У нас не любят Маркса, Россия теперь не социалистическая страна, марксизм не изучают, никто не верит в классовую модель. Но классовая модель работает. Не исчезают ни классовое самосознание, ни классовая ненависть. Классовая ненависть – интуитивное ощущение угрозы, исходящей от людей, занимающих иное положение в социальной лестнице. Она часто маскируется под поколенческую или национальную, но её классовое основание гораздо сильнее. Когда возникает классовая ненависть, люди не могут удержаться от определённых фраз. Как ни смешно, это действительно занятие позиции, но в другом конфликте. В кризисе России есть конфликт власти и народа – любой социальный кризис имеет этот конфликт в явной или неявной форме. Положение народа и власти различно. Власть может предпринимать действия по решению конфликта, население вынуждено молчать и терпеть. Но власть потому и власть. Мы имеем право требовать от неё элементарного декорума вежливости. Помните фразу про Афганистан: «Мы вас туда не посылали»? Или про трудности воспитания: «Мы вас рожать не просили, это ваши проблемы»? Недавно губернатор Ленинградской области сказал тем, кто жалуется на замедление Интернета: «А что вы сделали для победы?». Можно посмеяться, пожать плечами, критиковать с формальной точки зрения. Многие из тех, кому он это сказал, сделали для победы больше, чем он сам. Но вопрос не в том, кто сколько сделал, а в том, что человек у власти считает возможным фразу, оскорбляющую патриотические чувства населения. Это невежливо, недоброжелательно, невпопад и не по делу. Так нельзя говорить даже учительнице в классе, даже матери с провинившимся ребёнком. Это нарушение всех правил разумной коммуникации. Говорится это из-за ощущения внутренней неуверенности и классового конфликта. Если вы ненавидите людей, с которыми разговариваете, ваша ненависть выльется в слова, о которых вы потом пожалеете. Я это знаю по себе: мне тоже приходится ненавидеть многих, например, работников безопасности, чья деятельность кажется мне бессмысленной. Я начинаю объяснять им, что они занимаются никому не нужной деятельностью и лишь мешают стране. Я неправ. Они делают дело, которое сами считают нужным, у них своя правда. Нам надо договариваться. Но если ощущаешь непроходящее раздражение, ненависть – это выливается в такие слова. Я склонен считать, что это не ошибка Дрозденко, а синдром. Синдром рассогласования позиции и состояния, которое если не прямо классовая ненависть, то крайне близко к ней. Это риск для страны. Нам, населению, не стоит постоянно задирать безопасников, губернаторов, правительство, Думу, госкорпорации. Нам тоже стоит подумать: любое твоё слово может быть не так истолковано и может негативно повлиять на человека. Тебе это надо? Но вторая сторона находится в более критической позиции. Если мы должны об этом думать, то они обязаны думать в самом сильном смысле этого слова. Любое их слово, усиливающее конфликтность, опасно для них самих, ухудшает отношения в воюющей стране и уменьшает шансы выйти из кризиса. Даже перед 1917 годом и те, и другие в значительной мере находились в одной лодке. Кто знает советскую историю, помнит: в конечном счёте и те, и другие встретили примерно одинаковую судьбу.
❗Мы находимся в ситуации кризиса. Задача каждого – найти возможность преодолеть этот кризис. Если не можешь этого сделать, хотя бы не усиливай его своими словами и поступками.