Ценник на торте она заметила сразу — Наташа из кадров утром заносила коробку в холодильник, и ценник болтался сбоку: две тысячи четыреста рублей. «Наполеон» из ВкусВилла на коллектив в пятнадцать человек. Скромненько, подумала Любовь Михайловна и отвернулась к окну.
— Любочка, у нас для тебя сюрприз! — Антон Игоревич поднялся с бокалом «Абрау-Дюрсо», и лицо его светилось той улыбкой, которую она научилась распознавать за полгода его директорства.
Она сидела во главе длинного стола в конференц-зале, где тридцать четыре года подряд подписывала годовые отчёты, принимала премии и плакала на похоронах старого главбуха, который её сюда когда-то привёл.
— Мы все знаем, что сегодня особенный день, — продолжал директор. Любовь Михайловна заметила, как Катенька, её стажёрка, сидящая через два стула, вдруг опустила глаза в тарелку. — Тридцать четыре года! Вдумайтесь в эту цифру, коллеги.
— Любовь Михайловна, мы вам тортик купили! — встряла Наташа, и все почему-то засмеялись, хотя ничего смешного в этой фразе не было.
— И медаль, и медаль, — Антон Игоревич торжественно достал красную коробочку. — «За многолетний добросовестный труд». Настоящая, не какая-нибудь грамотка.
Любовь Михайловна приняла коробочку, поблагодарила и даже улыбнулась так, как положено улыбаться, когда тебе шестьдесят и тебе вручают кусочек металла. В этот момент ей хотелось одного — чтобы всё побыстрее закончилось. После проводов она планировала подойти к директору и напомнить о договорённости насчёт консультантских полставки. Три месяца назад он сам предложил. Сам.
— И ещё одна приятная новость, — Антон Игоревич небрежно повертел бокал в руке. — Вы все знаете Катеньку, нашу замечательную стажёрку, которую Любовь Михайловна с марта так замечательно обучала. С понедельника Катя официально занимает должность главного бухгалтера. Давайте её поздравим.
В зале хлопнуло несколько неуверенных ладоней. Потом ещё несколько. Потом захлопали все.
— Катенька, расти тебе и расти, — выдохнула Тамара Петровна, экономист, с которой Любовь Михайловна тридцать лет пила чай с мятой в обеденный перерыв.
Любовь Михайловна поставила бокал на стол. Очень аккуратно. Чтобы не звякнуло. Почему-то в эту секунду она вспомнила, как в прошлый четверг Тамара Петровна пришла к ней на чай и сказала: «Люб, ну ты молодец, заслужила, теперь отдохнёшь». И смотрела в глаза. И пила мяту. Знала.
— Какая чудесная новость, — сказала Любовь Михайловна, и голос её прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Катенька, поздравляю. Это очень ответственная должность.
Катя наконец подняла глаза, и в них Любовь Михайловна увидела то, что ожидала увидеть, — лёгкое облегчение. Мол, обошлось, не закатила сцену тётя.
— Спасибо, Любовь Михайловна, — пролепетала Катя. — Я очень вам благодарна за всё, что вы…
— Не за что, детка. Не за что.
Коля встретил её на кухне, вытирая руки о полотенце с петухами, которое они купили ещё в девяносто восьмом году в Иваново.
— Люб, ну чего, ну пенсию заслужила, — сказал он, увидев её лицо. — Отдохнёшь теперь. Я вон четыре года как на пенсии, и ничего, жив-здоров.
— Коль, ты представляешь, они мне медаль дали. — Любовь Михайловна поставила сумку на табурет и медленно достала коробочку. — Настоящую. «За многолетний добросовестный труд». Серьёзная, увесистая.
— Ну и хорошо, повесишь на стенку.
— Коль, на моё место взяли Катю.
Коля замер с полотенцем в руках.
— Какую Катю? Ту, которую ты с марта натаскивала?
— Ту самую.
— А как же… они же тебе говорили… полставки, консультантом…
— Вот я и говорю, Коль. Они мне медаль дали.
Коля сел напротив неё на табурет и долго молчал, глядя в пол. Потом поднял голову:
— А Тамарка твоя?
— Знала.
— Валька из планового?
— Тоже.
— А Наташка?
— Коль, они все знали. Три месяца. Я сегодня по лицам посмотрела — все знали.
— Вот же… — Коля сжал полотенце в кулаке и не договорил.
Любовь Михайловна впервые за день засмеялась. Негромко, почти беззвучно, но всё-таки засмеялась.
— Не ругайся, Коль.
— А как их тогда называть?
— Да никак. Люди как люди. В шестьдесят лет, Коль, ты понимаешь одну простую вещь: в рабочих отношениях лояльности не существует. И это не горе. Это просто знание.
Коля посмотрел на неё внимательно и, видимо, понял, что жена не собирается ни плакать, ни пить валерьянку, ни звонить дочке в Тюмень жаловаться. Поэтому сделал то, что умел лучше всего, — поставил чайник.
В субботу Любовь Михайловна варила варенье из клубники. Клубника уродилась в этом году — вёдра три, — и она методично, по привычке, перебирала ягоды, резала хвостики, пересыпала сахаром. В воскресенье поехали с Колей на дачу, пололи морковку, он ругался на соседского кота, который опять залез в парник. Всё как обычно.
А в воскресенье вечером, когда Коля уснул перед телевизором под какой-то детектив, Любовь Михайловна села за стол, включила свой ноутбук — коллеги скинулись, подарили на шестидесятилетие, тысяч на тридцать пять потянул — и открыла Трудовой кодекс. У неё он в закладках с две тысячи шестнадцатого лежит, когда с прежним директором судились из-за декретных — она тогда вместе с Валей Дементьевой из планового за правду стояла.
Читала медленно. Делала выписки на листочек. Потом открыла табличку в Excel и стала считать.
Отпуск по графику — с тридцатого июня. Сорок два календарных дня, потому что ненормированный рабочий день и стаж. Плюс неиспользованные отпуска за последние три года — она же всё бралась за работу, не отдыхала толком: Антон Игоревич пришёл, завал был, реформу проводили. Итого набегало до конца октября.
Любовь Михайловна откинулась на спинку стула и в первый раз за выходные улыбнулась по-настоящему.
— Коль, — тихо позвала она.
— А? — Коля проснулся. — Чего?
— Коль, я завтра на работу пойду.
— В смысле?
— В прямом. Я же не увольнялась. Я только сегодня в бумагах посмотрела внимательно — приказ об увольнении на меня не выходил. Антон Игоревич меня, видимо, через отпуск провести хотел, чтоб тихонько.
— И чего?
— И ничего. У меня с понедельника отпуск по графику. А потом я его продлю за счёт неиспользованных. До конца октября, Коль.
— Люб, а тебе это зачем? Ты же всё равно уйдёшь в итоге.
— Уйду, Коль. Но уйду я сама. И не потому, что меня попросили.
Коля посмотрел на жену внимательно и хмыкнул:
— Ну ты даёшь, мать. Я-то думал, ты плакать будешь.
— Наплакалась уже за жизнь.
В понедельник Любовь Михайловна пришла на работу в девять ноль-ноль. Не на смену — оформить бумаги и поставить точку.
Отперла кабинет своим ключом — ключ у неё никто не забрал, на ресепшен новую карточку, видимо, ещё не выписали, её старая работала. Села за свой стол. Разложила распечатки.
В девять пятнадцать в кабинет вошла Катя, увидела Любовь Михайловну и уронила сумку. Из сумки выкатилась помада и закатилась под шкаф.
— Любовь… Любовь Михайловна… доброе утро… а вы…
— Доброе утро, Катенька. Проходи, не стой на пороге. Только под шкаф не лезь, там паутина, я вчера заметила. Помаду потом линейкой достанешь.
— Я… я не понимаю…
— Сядь, детка. Вот тебе инструкция по сдаче квартального баланса, я её для тебя распечатала. С сегодняшнего дня я в отпуске, так что официально твой начальник — это ты. Но если будут вопросы — звони, я трубку беру.
Катя села на свой стул, не снимая пальто.
В девять тридцать прибежал Антон Игоревич. Лицо красное, на лбу испарина, галстук съехал набок.
— Любовь Михайловна! Что вы здесь делаете?
— Антон Игоревич, доброе утро. Принесла заявление на отпуск.
— Вы же… у нас же в пятницу… торт…
— Торт был прекрасный, спасибо. Только на торте увольнение не оформляется. Вот, я вам принесла распечатку из личного кабинета на «Госуслугах». Приказа об увольнении на меня нет. А есть приказ об отпуске, который я подписывала в апреле. Сорок два дня по графику. Потом я присоединяю неиспользованные дни отпуска за предыдущие годы — согласно графику отпусков и Трудовому кодексу. Итого до конца октября. Я написала заявление, вот, подпишите.
— Любовь Михайловна, но как же…
— Антон Игоревич, я числюсь в штате до двадцать восьмого октября. По закону. И не надо меня ставить перед фактом задним числом, это некрасиво. Катеньке, между прочим, нужен наставник хотя бы по телефону — это не за три месяца осваивается. Подписывайте.
Директор постоял ещё немного, открывая и закрывая рот, потом взял ручку, расписался и ушёл. Катя сидела на своём стуле и смотрела в стол.
— Катенька, — мягко сказала Любовь Михайловна, — а ты знала, что ты моя преемница, когда ко мне в марте пришла?
Катя заплакала.
— Любовь Михайловна, вы простите меня, я… мне дядя сказал…
— Какой дядя?
— Антон Игоревич. Он мамин младший брат.
Любовь Михайловна медленно кивнула. Почему-то ей стало не обидно, а смешно. Вот оно как. А она-то всё голову ломала, с чего это новый директор так благосклонно к стажёрке. Думала — способная девочка. Катя, впрочем, и правда была способная, это Любовь Михайловна признавала.
— Не плачь, детка. Ты же не виновата, что у тебя такой дядя. Звони, если что. Номер ты знаешь.
Любовь Михайловна собрала бумаги в папку, надела плащ и вышла.
За лето Катя звонила ей трижды. Первый раз — в июле, когда пришла проверка из налоговой. Голос дрожал, в трубке всхлипы. Любовь Михайловна разговаривала с ней с дачи, сидя на крыльце, пока Коля поливал огурцы. Объяснила по шагам: какие документы готовить, что говорить, куда не лезть.
Второй раз — в августе. Катя неправильно провела НДС по крупному договору, накопилась недоимка. На этот раз приехала сама. На электричке до Кубинки, потом пешком до садового товарищества. Пришла с папкой, в городских туфлях, к которым липла дачная грязь. Сидела на веранде, пила чай с клубничным вареньем и плакала над бумагами. Любовь Михайловна сварила ей суп, разобрала проводки, написала список — что подать уточнёнкой, что списать на пени.
— Любовь Михайловна, я вам должна…
— Катя, иди на электричку, а то последнюю пропустишь.
Третий раз — в начале сентября, перед полугодовым отчётом. Катя не знала регламента — НИИ был специфический, бухгалтерия строилась не по общим правилам. Любовь Михайловна продиктовала всё по телефону, час с лишним. Коля в это время смотрел на неё молча, а потом сказал:
— Люб, ты ей зарплату свою дари уж тогда.
— Коль, кактус у меня на подоконнике четырнадцать лет рос. Не должен он из-за этой истории засохнуть.
В середине сентября позвонил Антон Игоревич. Попросил встретиться. Любовь Михайловна сказала: приезжайте, я дома.
Он приехал в пятницу вечером, с коробкой конфет. Сел на кухне. Конфеты Любовь Михайловна не открыла.
— Любовь Михайловна, я был неправ.
— В чём именно, Антон Игоревич?
— Во всём. Я должен был с вами поговорить открыто. Я… понимаете, Катя — дочка моей сестры, а у сестры тяжёлая ситуация, муж ушёл, двое детей…
— Антон Игоревич, — перебила Любовь Михайловна, — вы мне это зачем рассказываете?
— Я… я прошу вас остаться. На полставки. Консультантом. Как мы договаривались.
Любовь Михайловна посмотрела на него долго. Не зло, не обиженно. Просто посмотрела.
— Антон Игоревич, я двадцать седьмого июня хотела остаться. Вы меня не оставили. Теперь я не хочу.
— Но почему?
— Потому что сил нет больше изображать, Антон Игоревич. Вот и вся причина.
Он посидел ещё минуту, потом встал и ушёл. Конфеты Любовь Михайловна отдала Коле — он любит сладкое к чаю.
Двадцать восьмого октября, во вторник, Любовь Михайловна в последний раз приехала в офис. Собрала со стола своё. Немного собрала — фотографию внучки в рамке, кружку с надписью «Лучший бухгалтер», которую ей подарили к пятидесятилетию, и сухарик от печенья, который она держала в ящике на всякий случай. С подоконника сняла кактус. Большой уже, в горшке тяжёлый, колючки жёсткие. Четырнадцать лет назад он был размером с напёрсток. Принесла его Валя Дементьева — отсадила от своего.
В дверях кабинета стояла Катя.
— Любовь Михайловна…
— Катя, поливай цветы раз в две недели. Записывай в телефоне, чтоб не забыть. А то засушишь, как фикус на прошлом этаже.
— Я буду.
— И ещё. Не бери у подрядчиков закрывающие документы по пятницам. Они в понедельник всё переделывают и забывают прислать. Бери в среду, максимум в четверг. И проверяй реквизиты, особенно ИНН, у нас в регионе пять фирм с похожими названиями.
— Я записала.
— Ну всё, детка. Удачи тебе.
Любовь Михайловна вышла в коридор. Тамара Петровна стояла у окна с чашкой чая и сделала вид, что не заметила. Наташа из кадров вообще в кабинет нырнула. Все всё понимали. И все молчали.
В машине Любовь Михайловна поставила кактус на пассажирское сиденье. Подумала секунду и пристегнула его ремнём безопасности — горшок тяжёлый, упадёт, ещё треснет.
Коля ждал её дома с борщом.
— Ну чего, мать, свободна?
— Свободна, Коль.
— И как?
Любовь Михайловна поставила кактус на подоконник в кухне, рядом с геранью. Сняла плащ. Села за стол.
— Да знаешь, Коль, нормально.
Коля налил ей борща, положил сметаны побольше, как она любит, и сел напротив.
— Люб, а ты чего теперь делать будешь?
— Не знаю, Коль. На курсы, может, пойду. Английский начну учить. Внучке на день рождения на следующий год хочу открытку написать по-английски.
— Ну, дело хорошее.
Любовь Михайловна ела борщ и думала о том, что вообще-то ей не шестьдесят, а только-только шестьдесят. Что Коле шестьдесят четыре, и он ещё ого-го. Что дочка в Тюмени зовёт в гости на ноябрьские. Что кактус вот прижился на новом подоконнике, стоит, не жалуется.