Соседка с четвертого этажа врала плохо.
Не потому, что путалась в словах или не умела держать лицо. Наоборот. Говорила она спокойно, без суеты, без лишних объяснений. Именно так обычно и врут люди, которые много лет не хотят иметь проблем. Они не начинают оправдываться. Они просто отвечают так, чтобы разговор умер сам.
Но у нее была одна слабость: она слишком быстро закрывала тему.
«Не знаю».
«Не слышала».
«Показалось».
«Там никто не живет».
И каждый раз — чуть раньше, чем это звучало бы естественно.
Лера заметила это еще в первые дни, но всерьез задумалась только сейчас, когда наверху все стало происходить по времени. После этого соседи уже не выглядели просто уставшими людьми, которые не хотят лезть в чужую жизнь. Они выглядели как люди, которые когда-то уже выбрали удобную версию и теперь держатся за нее из принципа.
...............
В 18:20 Лера встретила соседку у почтовых ящиков.
Та вытаскивала рекламные листовки и сразу комкала их в руке, не читая. Волосы были собраны кое-как, на плече болталась хозяйственная сумка, под глазами — тяжелые серые тени. Вид у нее был не напуганный, а вымотанный. Как у человека, который давно живет рядом с чем-то неприятным и уже устал делать вид, что ничего нет.
— Добрый вечер, — сказала Лера.
Соседка коротко кивнула, не поднимая глаз.
— Вы говорили, что почти не знали Ирину, — сказала Лера.
Женщина сразу напряглась, хотя внешне это выражалось только в одном: она слишком аккуратно сложила очередную бумажку, прежде чем сунуть ее в сумку.
— Я такого не говорила.
— Говорили. Сказали, что тут жила тихая женщина. Потом — что она съехала. Потом — что муж, наверное, знал куда.
Соседка наконец посмотрела на нее.
— И что?
— Ничего. Просто странно для человека, который «почти не знал».
— В одном подъезде живем. Люди друг друга видят.
— По имени тоже просто так начинают называть?
Соседка дернула плечом.
— Не понимаю, к чему вы.
— Я тоже, — сказала Лера. — Пока.
Она уже собиралась уйти, но соседка заговорила первой.
— Послушайте. Вам заняться нечем?
— Есть чем.
— Тогда займитесь.
— А вы почему не хотите, чтобы я спрашивала?
— Потому что это не ваше дело.
— А чье?
Соседка посмотрела на лестницу, потом на дверь подъезда, будто проверяла, нет ли рядом кого-то еще.
— Ничье, — сказала она.
Вот это было самое мерзкое слово из всех возможных. Не «не знаю», не «оставьте», а именно «ничье». Как будто с какой-то точки человек перестает принадлежать даже собственной жизни, не то что памяти соседей.
Лера не стала продолжать. Просто кивнула и ушла к себе.
...............
Вечером сверху в 20:11 снова прошлись шагами. Недолго. От стены до стены. Без суеты. Лера записала время и еще минут десять сидела в тишине.
Потом открыла ноутбук и стала смотреть старый домовой чат.
Она уже перечитывала его раньше, но теперь искала не шум и не Ирину, а соседку с четвертого. Нашла быстро. В чате та была записана как Наталья 14.
Сообщений у нее было мало, но одно Лера сразу выделила. Еще год назад, в тот период, когда в квартире сверху уже начинали шуметь по ночам, Наталья написала:
«Если Ира опять не отвечает, надо хотя бы родственникам позвонить.»
Не Ирина.
Ира.
Неофициально. Не про соседку из подъезда. Так пишут про человека, с которым хотя бы раз сидели на кухне и обсуждали что-то дольше пяти минут.
Лера перечитала сообщение несколько раз.
Потом еще одно, чуть позже:
«Я к ней утром стучала, никто не открыл.»
А теперь эта же женщина говорит, что почти ее не знала.
Лера закрыла ноутбук.
...............
Сверху в 21:03 коротко двинули что-то тяжелое. Один раз. Будто напомнили о себе и затихли.
Она встала, вышла на лестницу и поднялась не наверх, а на четвертый.
У двери Натальи было темно. Ни телевизора, ни голосов. Лера нажала на звонок.
Никто не открыл.
Она позвонила еще раз.
За дверью послышалось какое-то движение, потом тишина. Та самая, которую люди делают специально, когда стоят в квартире и надеются, что снаружи решат: никого нет.
— Я знаю, что вы дома, — сказала Лера.
Тишина.
— Я видела ваши сообщения в старом домовом чате.
Секунд через десять замок щелкнул. Дверь открылась ровно настолько, чтобы была видна цепочка.
Наталья смотрела на нее раздраженно и устало.
— Вы нормальная вообще? — спросила она.
— Уже не очень.
— Что вам надо?
— Вы сказали, что почти не знали Ирину.
— И что?
— А в чате год назад писали: «Если Ира опять не отвечает, надо родственникам позвонить». Людей, которых «почти не знаешь», по имени не зовут и под дверь к ним утром не ходят.
Наталья молчала.
Лера не отводила глаз.
— Вы знали ее лучше, чем говорили.
— Это ничего не меняет.
— Для меня меняет.
Наталья хотела закрыть дверь, но Лера успела сказать:
— Вы даже сейчас врете плохо.
Женщина замерла.
— Что?
— Потому что вы злитесь не на меня. Вы злитесь, что снова приходится это вспоминать.
Наталья смотрела на нее долго, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они уже не знают, стоит ли дальше держать оборону или поздно.
— Идите домой, — сказала она наконец. — И не ходите ко мне больше.
И захлопнула дверь.
Лера постояла на площадке еще немного и медленно спустилась к себе.
...............
Ночью она уснула только к 01:00. В 02:43 сверху снова пошли шаги.
Туда.
Обратно.
Пауза.
Снова туда.
Лера уже не вскакивала от каждого звука. Теперь раздражение стало холоднее. Она просто взяла телефон, посмотрела на время и записала:
02:43 — шаги. почти как раньше
Потом легла обратно, но уснуть уже не смогла.
...............
Утром, в 08:10, когда она выходила за кофе, дверь Натальи открылась почти одновременно.
Соседка была в халате, без макияжа, с заспанным и злым лицом. Увидев Леру, она сначала сделала вид, что просто идет выносить мусор, но потом остановилась.
— Я не собираюсь с вами это обсуждать, — сказала она тихо.
— Уже обсуждаете.
— Я не хочу, чтобы мое имя где-то всплыло.
— Где — где-то?
Наталья прищурилась.
— Вы слишком много спрашиваете для человека, который тут всего ничего живет.
— А вы слишком мало говорите для человека, который к ней утром ходил и родственникам хотел звонить.
Наталья поджала губы.
— Это было давно.
— И что?
— И все.
— Нет, не все, — сказала Лера. — Потому что наверху до сих пор кто-то ходит по ночам.
Наталья резко посмотрела наверх. Машинально. Как будто не хотела, но тело отреагировало раньше головы.
Это было коротко. Меньше секунды. Но Лере хватило.
— Вы слышите это тоже, — сказала она.
— В старых домах всегда что-то слышно.
— Нет. Не всегда.
Наталья сжала ручку мусорного пакета так, что пластик натянулся.
— Что вы хотите от меня?
— Правду.
— Правды нет.
— Есть. Просто она вам не нравится.
Наталья молчала, потом почти зло усмехнулась.
— Вам кажется, что если вы сейчас все раскопаете, то станет легче?
— Нет.
— Тогда зачем?
Лера не ответила сразу. Потому что честного ответа у нее не было. Не было никакой высокой причины. Просто в какой-то момент ей стало невозможно жить рядом с дверью, на которую все смотрят как на часть стены.
— Потому что кто-то должен был спросить нормально, — сказала она.
Наталья отвела взгляд.
— Спрашивали уже.
— И?
— И всем ответили.
— «Ушла сама»?
Наталья ничего не сказала, и это было лучше любого подтверждения.
Лера уже хотела идти вниз, когда соседка вдруг произнесла, будто сама этого не планировала:
— Ирка не была из тех, кто уходит молча.
Лера медленно повернула голову.
Наталья тоже замерла. Она поняла, что сказала, в ту же секунду.
Не Ирина.
Не «та женщина».
Не «хозяйка сверху».
Ирка.
Домашне. Близко. Старо. Так не называют почти чужих.
На лице Натальи проступило что-то похожее на злость, но не на Леру — на себя.
— Значит, все-таки знали ее, — сказала Лера.
— Я ничего не говорила.
— Только что сказали.
Наталья резко развернулась, пошла к своей двери и уже оттуда, не оборачиваясь, бросила:
— Хватит ходить за мной.
Дверь захлопнулась.
Лера стояла на лестничной площадке и смотрела на облезлую краску стены. Слова «Ирка не была из тех, кто уходит молча» засели в голове так же плотно, как ночной шум сверху.
Не была из тех.
Значит, Наталья не верила в официальную версию. Может, не верила с самого начала. Может, верила первые два дня и перестала. Может, просто вовремя поняла, что в чужом исчезновении безопаснее не участвовать.
Но теперь было ясно одно: соседка знает больше.
...............
Весь день Лера пыталась работать, но мысли возвращались к одному и тому же. Почему Наталья тогда хотела звонить родственникам? Почему перестала? Кто ее заткнул — муж Ирины, полиция, дом, собственный страх? И почему сейчас, спустя столько времени, она все еще так боится не того, что ошибется, а того, что скажет лишнее?
...............
В 16:47 наверху, как по расписанию, снова начали двигать тяжелое.
Лера уже не удивилась. Просто подняла глаза к потолку и вслушалась.
Сначала сдвиг.
Потом длинный глухой проход по полу.
Пауза.
Потом чуть назад.
Один и тот же участок. Один и тот же вес. Как будто там не таскают мебель, а снова и снова совмещают что-то с одной и той же меткой.
Когда шум закончился, Лера не пошла наверх. Вместо этого она дождалась вечера.
...............
В 22:40 в подъезде стало совсем тихо. На лестнице не было слышно ни телевизоров, ни воды, ни чьих-то разговоров. Дом ушел в ту мертвую позднюю тишину, в которой любой шаг звучит отдельно.
Лера вышла на площадку в носках и без света.
Поднялась к двери Натальи.
Постояла.
И уже собиралась уйти, когда изнутри очень тихо, почти неслышно, щелкнул замок.
Дверь не открылась полностью. Только дрогнула и остановилась на цепочке. Между дверью и косяком осталась узкая щель.
Лера ничего не сказала.
С той стороны тоже молчали несколько секунд.
Потом Наталья шепотом, так тихо, будто боялась не соседей, а самого подъезда, произнесла в дверную щель:
«Она исчезла не в тот день, когда пропала.»