Отчаявшийся Агент Митчелл отправляется по следу в американский лес и вынужден обратиться за консультацией к доктору Ганнибалу Лектору.
Специальный агент Митчелл смотрел на доску.
Доска смотрела на Митчелла.
Они не любили друг друга, но работали вместе — как большинство американских браков.
После дела с колобком Митчелла перевели в отдел поведенческого анализа. Официально это называлось «горизонтальная ротация с расширением компетенций». Неофициально — все в здании понимали, что человека, написавшего в официальном рапорте фразу «объект передвигается перекатыванием, мотивы неустановлены», надо куда-то деть. Отдел поведенческого анализа согласился его принять, потому что у них и так уже было всякое.
На доске висело:
ЛЕСНАЯ ТРОПА.
ПИРОЖКИ.
БАБУШКА.
ЧТО-ТО ЗДЕСЬ НЕ ТАК.
ВСЁ ЗДЕСЬ НЕ ТАК.
ПОЧЕМУ ПИРОЖКИ???
Последнее Митчелл написал в три часа ночи и утром не стал стирать, потому что вопрос казался ему принципиальным.
***
Заместитель директора Хэррис вошёл без стука.
Хэррис всегда входил без стука. Это было его единственное хобби — других за двадцать два года службы не появилось, жена ушла, дети звонили по праздникам, и единственным источником власти в его жизни оставались двери чужих кабинетов, в которые он мог входить без предупреждения.
Психотерапевт ему это объяснил.
Хэррис психотерапевта уволил.
— Митчелл.
— Сэр.
— Вы запросили консультацию у Лектора.
— Да, сэр.
— По делу о пропавшей девочке с пирожками.
— Да, сэр.
— Митчелл. — Хэррис потёр переносицу с видом человека, у которого мигрень является профессиональным заболеванием. — Лектор съел двух своих психиатров.
— Технически одного съел, второго просто—
— Митчелл.
— Сэр.
— Если вы скажете мне «технически» ещё раз применительно к каннибализму, я переведу вас в отдел налоговых преступлений.
Пауза.
— Один визит, — сказал Хэррис. — И если он начнёт говорить про кьянти — уходите немедленно.
— А если про бобы?
Хэррис посмотрел на него долгим взглядом человека, пересматривающего свои карьерные решения в режиме реального времени.
— Тоже уходите, — сказал он.
***
Психиатрическая больница строгого режима «Балтимор».
Сектор максимальной изоляции.
Камера 01.
Где-то играет Гольдберг-вариации. Это настораживает.
Доктор Ганнибал Лектор сидел за столом и рисовал по памяти план Флоренции — улица за улицей, переулок за переулком, с точным расположением всех trattorias, которые он посещал в 1987 году. Рисунок был безупречен. Это тоже настораживало.
На нём был костюм.
Хороший костюм.
В камере строгого режима.
С нагрудным платком.
Митчелл иногда думал: кто стирает Лектору рубашки? Кто их гладит? Это был вопрос, который он никогда не задавал вслух, потому что боялся ответа.
— Агент Митчелл, — сказал Лектор, не поднимая глаз от рисунка. — Вы пахнете казённым кофе, тревогой и — если не ошибаюсь — собакой, которая не ваша.
— Я заходил к коллеге.
— Лабрадор. Молодой. Не ваш тип, но вы из вежливости потрепали за ухом.
— Это золотистый ретривер, — сказал Митчелл.
— Разумеется, — сказал Лектор. — Садитесь.
Митчелл сел.
— Девочка в красном, — сказал Лектор. — Лес. Пирожки. Волк. Дровосеки. Бабушка, живущая одна.
— Дело под грифом—
— Митчелл. — Лектор наконец поднял глаза — спокойные, светлые, с той глубиной, которую принято называть умом, хотя это не совсем точное слово. — Я читаю четырнадцать газет в день. Мне их приносят, потому что федеральный суд постановил, что информационная депривация является нарушением моих прав. Это было моё любимое дело. Я вёл его сам. — Пауза. — Через адвоката.
— Вы выиграли суд против ФБР из камеры строгого режима.
— Я выиграл три, — поправил Лектор мягко. — Не считая апелляций. Садитесь удобнее, Митчелл, вы сидите как человек, готовый бежать. Это утомительно наблюдать.
— Расскажите о девочке, — сказал Лектор. — Не факты. Впечатление.
— Я агент ФБР. У меня нет впечатлений, у меня есть данные.
— У вас есть впечатления, — сказал Лектор, — вы просто называете их данными. Это называется профессиональная диссоциация и стоит вам примерно трёхсот долларов в месяц на терапию, от которой вы отказались после второго сеанса.
— Откуда вы—
— Вы сказали «у меня нет впечатлений» с интонацией человека, которому это говорили раньше и который не согласился. Элементарно. Расскажите о матери.
Митчелл вздохнул.
— Мать испекла пирожки. Отправила одиннадцатилетнего ребёнка через лес. Предупредила не разговаривать с незнакомцами.
— И ребёнок немедленно поговорил с незнакомцем.
— Да.
— Потому что, — сказал Лектор с интонацией человека, которому давно всё понятно про всех, — запрет и соблазн — это одно и то же, просто упакованное по-разному. Мать сказала: не разговаривай с незнакомцами в лесу. Ребёнок услышал: в лесу есть незнакомцы, с которыми очень хочется поговорить. — Он вернул карандаш на стол. — Родители делают это тысячелетиями и каждый раз удивляются результату. Это единственная загадка человечества, которая меня по-настоящему утомляет. Всё остальное хотя бы интересно.
Томный взгляд.
— Расскажите о волке.
— Серый. Крупный. Местные видели его в лесу два месяца. Агрессии не проявлял.
— До инцидента.
— До инцидента.
— Значит, он умел ждать. — Лектор добавил штрих к переулку. — Это редкое качество. Я его уважаю. Расскажите о бабушке.
— Семьдесят четыре года. Живёт одна. В день инцидента — приболела.
— Чем?
— В рапорте не указано.
Лектор отложил карандаш.
— Агент Митчелл, — сказал он тоном, которым говорят о вещах, причиняющих эстетическое страдание, — вы расследуете преступление, в котором пожилая женщина внезапно заболела ровно в тот день, когда ей должны были привезти еду и когда в её доме появился хищник — и никто не спросил, чем именно она болела?
— Участковый написал «недомогание».
— «Недомогание», — повторил Лектор. — Это не диагноз, Митчелл. Это капитуляция.
— Волк вас не интересует, — сказал Митчелл.
Лектор посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, впервые самостоятельно завязавшего шнурки.
— Волк — инструмент, — сказал он. — Голодный, предсказуемый, управляемый базовыми инстинктами. Как большинство людей, с которыми я работал до заключения, и все, с которыми работаю после. — Микропауза. — В ином качестве.
— Тогда кто?
— Дровосеки, — сказал Лектор.
— Братья Хоффман. Местные. Услышали шум, ворвались, спасли всех.
— Герои, — сказал Лектор.
— Да.
— Митчелл. — Лектор встал — медленно, как встают существа, для которых спешка является концептуально чуждым состоянием. Подошёл к стеклу. — Этот участок леса с 2019 года является охраняемой природной территорией штата Пенсильвания. Я уточнил через своего адвоката.
— Вы позвонили адвокату по этому делу?
— Я позвонил адвокату, чтобы уточнить статус лесного участка в Элмвуде, штат Пенсильвания. Это заняло семь минут. Ваш отдел этого не сделал за трое суток. — Пауза. — Я не осуждаю. Просто констатирую.
Митчелл молчал.
— Там нельзя рубить лес, — продолжил Лектор. — Там нельзя находиться с топорами. Там нельзя находиться вообще без специального разрешения. У братьев Хоффман не было разрешения. Следовательно — они там не работали.
— А что делали?
— Ждали, — сказал Лектор просто. — Как и волк. Только волк ждал девочку. А дровосеки ждали волка. Что означает, что кто-то знал, что волк придёт. Что означает, что кто-то волка послал. Что означает—
— Бабушка, — сказал Митчелл.
Лектор вернулся к столу.
— Видите, — сказал он, — впечатления у вас всё-таки есть.
***
Митчелл сидел в машине у больницы и смотрел в блокнот.
Блокнот содержал:
КТО ЗВОНИЛ В 8 УТРА?
ПОЧЕМУ ПИРОЖКИ?
РАЗРЕШЕНИЕ НА ЛЕС?
ПОЗВОНИТЬ МАМЕ.
СПРОСИТЬ ПРО «НЕДОМОГАНИЕ».
КЬЯНТИ НЕ УПОМИНАЛ. ХОРОШО.
БОБЫ ТОЖЕ. ОЧЕНЬ ХОРОШО.
Он позвонил маме Руби.
— Миссис Худ, агент Митчелл. Скажите — ваша мама обычно во сколько просыпается?
— Она сова, — сказала миссис Худ. — Раньше одиннадцати никогда.
— А в тот день позвонила вам в восемь утра.
Пауза.
— Ну... да. Я подумала, что она плохо себя чувствует и поэтому не спала.
— Или хорошо себя чувствовала, — сказал Митчелл, — и поэтому не спала.
Ещё пауза. Длиннее.
— Агент, — сказала миссис Худ медленно, — что вы имеете в виду?
— Я перезвоню, — сказал Митчелл.
Написал Лектору через охранника: «Вы были правы».
Охранник вернулся через минуту:
«Доктор Лектор говорит: он знает. Спрашивает, не хотите ли вы на ужин в следующую пятницу. Говорит — ничего особенного, просто ягнёнок и хорошее вино. Говорит, что ягнёнок из проверенного источника».
Митчелл посмотрел на сообщение.
Написал: «Нет».
Охранник: «Он говорит — в субботу?»
«Нет».
«Он говорит — понимает, что вы заняты по выходным, предлагает среду».
«Нет».
«Он говорит — ценит вашу последовательность. И просит уточнить: ягнёнок или телятина».
Митчелл убрал телефон. Завёл машину. Выехал на шоссе.
Телефон пискнул ещё раз.
«Он говорит — молчание он тоже засчитывает как ответ. И что телятина лучше сочетается с его настроением в среду».
***
Бабушка сидела на крыльце.
Выглядела она так, как выглядят люди, только что выигравшие шахматную партию и ждущие, когда противник это осознает.
— Миссис Худ, — сказал Митчелл.
— Агент. — Она подняла чашку. — Чаю?
— Спасибо, нет.
— Я настаиваю.
— Я... хорошо. Спасибо.
Она налила. Митчелл взял чашку и сразу пожалел — теперь у него были заняты руки, и это давало ей тактическое преимущество, которое она, судя по лёгкой улыбке, прекрасно осознавала.
— Братья Хоффман, — сказал он.
— Хорошие мальчики.
— Они были в охраняемой зоне с топорами.
— Они гуляли.
— С топорами.
— Они лесные люди, — сказала она с достоинством. — Топор — это образ жизни, не орудие преступления.
— Вы им позвонили заранее.
— Я им всегда звоню. Мы соседи сорок лет.
— Вы позвонили им в семь утра того дня.
— Я жаворонок.
— Вы позвонили дочери в восемь утра того дня. Вы сова.
Бабушка поставила чашку.
Посмотрела на него.
Глаза у неё были такими же светлыми и спокойными, как у Лектора. Митчелл отметил это и занервничал.
— Агент Митчелл, — сказала она. — Этот волк три месяца терроризировал деревню. Съел двух овец Накамуры. Напугал почтальона до такой степени, что тот теперь бросает письма у въезда и уезжает. Старая миссис Купер не выходила из дома шесть недель. Я обращалась в полицию.
— И?
— Участковый написал «дикая природа, вне юрисдикции» и прислал буклет о сосуществовании с лесными животными. С картинками.
— И тогда вы решили...
— Решила, — сказала она спокойно.
— Использовать внучку как приманку.
— Попросила внучку навестить бабушку. — Она подняла палец. — Одиннадцатилетний ребёнок шёл знакомой тропой в дневное время. Братья Хоффман находились в двухстах метрах. Волк был предсказуем. Я — нет. — Пауза. — Риски были просчитаны.
— А вы?
— Что — я?
— Вас мог съесть волк.
— Митчелл, — сказала она тоном, которым разговаривают с людьми, недооценивающими собеседника, — мне семьдесят четыре года. У меня артрит, пенсия восемьсот долларов и сосед, который ставит рок-музыку по воскресеньям. Волк — это наименее страшное из того, с чем я сталкиваюсь еженедельно.
— Вы спрятались в шкафу.
— Я была в шкафу. — Она взяла чашку обратно. — Это разные вещи.
Митчелл смотрел на неё.
— Я должен написать рапорт, — сказал он наконец.
— Должны, — согласилась она.
— В рапорте будет всё, что я узнал.
— Разумеется.
— И тогда вам придётся объясняться.
Бабушка допила чай. Поставила чашку. Сложила руки на коленях.
— Агент Митчелл, — сказала она, — я семьдесят четыре года объясняюсь. Мужу. Дочери. Внучке. Соседям. Врачу, который говорит мне есть меньше соли. Участковому, который не делает свою работу. — Пауза. — Ещё одно объяснение меня не убьёт.
— Волк, — добавила она, — чуть не убил. Но не убил. Потому что я спланировала.
Митчелл открыл рот.
Закрыл.
— Чаю? — спросила она.
— Ещё немного, — сказал Митчелл. — Да.
***
Рапорт он писал два часа.
В итоге написал:
«Угроза нейтрализована. Пострадавших нет. Методы нестандартны, однако эффективны. Рекомендую закрыть дело. Дополнительно рекомендую пересмотреть политику местного участка в отношении жалоб населения на диких животных».
Последнее предложение добавил из принципа.
Отправил.
Телефон немедленно пискнул — охранник из Балтимора:
«Доктор Лектор прочитал ваш рапорт».
Митчелл уставился в телефон.
«Как он—»
«Не спрашивайте».
«Что он говорит».
«Говорит — бабушка великолепна. Говорит — если бы все клиенты так готовились, его карьера сложилась бы иначе. Спрашивает, не могли бы вы передать ей его восхищение и рецепт утиного конфи, который он считает более подходящим для её темперамента, чем пирожки».
Митчелл смотрел на сообщение.
«Рецепт прилагается», — добавил охранник.
Рецепт прилагался. Он был написан от руки. Красивым почерком. С примечаниями.
Митчелл посидел.
Потом написал бабушке — он взял её номер для рапорта:
«Миссис Худ. Это агент Митчелл. Хочу передать вам кое-что от одного нашего консультанта. Он выразил восхищение вашим подходом к решению проблем».
Бабушка ответила через сорок секунд:
«Как его зовут».
Митчелл подумал.
«Доктор Лектор».
Бабушка:
«Из Балтимора»?
Митчелл:
«Да».
Пауза две минуты.
Бабушка:
«Я читала про него. Умный человек. Жаль, что так вышло. Передайте — спасибо. И спросите, что он думает про волка в соседнем округе. Там опять участковый бездействует».
Митчелл закрыл телефон.
Открыл.
Закрыл снова.
За окном был Элмвуд. Лес. Тропинка. Три тихих дома у края деревни, где жили люди, у которых всё было под контролем — все, кроме Митчелла, который приехал расследовать преступление и уезжал с ощущением, что его самого только что аккуратно и профессионально изучили, классифицировали и отпустили.
Он позвонил Хэррису.
— Сэр. Дело закрыто.
— Хорошо. Что там было?
— Бабушка.
Пауза.
— Что — бабушка?
— Всё, — сказал Митчелл. — Бабушка — это всё.
Он повесил трубку и поехал в Квантико.
В зеркале заднего вида Элмвуд уменьшался и исчезал — тихая деревня, где всё было хорошо, всё было под контролем и где на крыльце одного дома сидела семидесятичетырёхлетняя женщина, которая читала что-то в телефоне и, судя по всему, уже переписывалась с человеком в Балтиморе на предмет волка в соседнем округе.
Митчелл надеялся, что участковый того округа был готов.
Он не был готов.
Никто никогда не бывает готов к бабушке.