Старик сказал:
— Мать, испеки колобок.
Старуха посмотрела на него поверх очков — тем взглядом, который за сорок три года брака она отточила до состояния хирургического инструмента.
— Из чего?
— Поскреби по сусекам.
— Боб, — сказала она. — Я не знаю, что такое сусеки, ты не знаешь, что такое сусеки, и в нашем доме их никогда не было.
— По шкафам посмотри. На антресолях. В том ящике, где всякое.
Старуха вздохнула тем вздохом, который означал: я это сделаю, но мы оба будем помнить, что я это сделала.
Она нашла муку. Нашла сметану. Нашла что-то, срок годности чего истёк в 2019 году, но решила, что в данном контексте это несущественно. Замесила. Испекла. Поставила на подоконник остывать.
Колобок получился румяный, круглый и с совершенно неуместным для хлебобулочного изделия выражением лица — если, конечно, у хлебобулочных изделий бывают выражения лица. У этого — было.
***
В восемь сорок семь утра колобок исчез.
Старуха обнаружила пропажу первой.
Подоконник был пуст. Окно — открыто. На внешней стороне подоконника — едва заметный след. Круглый. Как будто что-то каталось.
— Боб, — позвала она.
— Что.
— Колобок ушёл.
Пауза.
— Что значит ушёл.
— Значит его нет. Значит он укатился. Значит, — она сделала паузу с чувством, — твоя идея со сметаной была, возможно, не лучшей.
Боб вышел на крыльцо. Посмотрел на дорожку, уходящую в сторону леса. На траве — следы качения. Ровные, круглые, целеустремлённые.
Он вернулся в дом и позвонил в полицию.
Дежурный офицер Карлсон выслушал его внимательно.
— Значит, у вас пропал... колобок.
— Да.
— Это хлеб?
— Ну, хлеб. Круглый такой.
— Сэр, — сказал офицер Карлсон голосом человека, которому до пенсии восемь месяцев и он очень хотел бы их пережить без приключений, — мы не занимаемся пропавшей выпечкой.
— Он сам ушёл, — сказал Боб. — Укатился.
Долгая пауза.
— Я пришлю кого-нибудь, — сказал офицер Карлсон.
Никто не приехал.
***
Тогда старуха позвонила в ФБР.
Это потребовало сорока минут ожидания на линии, двух переключений между отделами и объяснения ситуации трём разным людям, каждый из которых реагировал примерно одинаково — сначала молчание, потом звук, который люди издают, когда пытаются не засмеяться на рабочем месте.
Наконец трубку взял специальный агент Митчелл.
Специальный агент Митчелл занимался пищевым мошенничеством и незаконным оборотом сельскохозяйственной продукции. Это был не тот отдел. Но Митчелл был человеком любопытным — что в ФБР считается одновременно профессиональным достоинством и личным недостатком.
— Расскажите ещё раз, — сказал он. — Медленно.
Из внутреннего рапорта специального агента Митчелла, отдел пищевого мошенничества, ФБР:
«Объект — хлебобулочное изделие сферической формы, предположительно домашнего приготовления, диаметр около 15 см. Покинул место первоначального расположения (подоконник) предположительно самостоятельно. Направление движения — восток, в сторону лесного массива. Мотивы неизвестны. Опасность для окружающих — под вопросом. Рекомендую наблюдение.»
Его начальник прочитал рапорт, посмотрел на Митчелла долгим взглядом и сказал:
— Митчелл, это ваш последний шанс.
— Понимаю, сэр.
— Я имею в виду в целом. В жизни.
— Понимаю, сэр.
***
Тем временем колобок катился.
Он катился по дорожке с тем особым настроением, которое бывает у существ, только что открывших для себя свободу и ещё не успевших познакомиться с её последствиями. Утро. Канзас. Кукуруза до горизонта. Небо размером с весь остаток жизни.
Навстречу вышел Джек.
Джек держал кроличью ферму в полумиле от шоссе и был человеком нервным, дёрганым и вечно голодным — три качества, которые в комбинации дают непредсказуемый результат.
— Эй, — сказал Джек, глядя на колобка. — Стой.
— Зачем? — сказал колобок.
Джек моргнул. Потому что колобок сказал зачем. Хлеб сказал зачем. Это был момент, когда нормальный человек пересмотрел бы своё отношение к происходящему и, возможно, к завтраку.
— Я тебя съем, — сказал Джек, потому что другой программы у него не было.
— Не советую, — сказал колобок. — Во-первых, я катился по грунтовой дороге. Во-вторых, ты меня даже не поймаешь. В-третьих — и это главное — я от деда ушёл, от бабки ушёл, от тебя, Джек, и подавно уйду.
— Подожди, — сказал Джек. — Ты умеешь разговаривать?
Но колобка уже не было.
Джек стоял посреди дороги и смотрел в пространство с видом человека, у которого только что изменилась картина мира, и он не уверен, в лучшую ли сторону.
Потом достал телефон и позвонил другу.
— Слушай, — сказал он. — Тут такое дело.
***
Специальный агент Митчелл получил первый звонок от очевидца в 10:23.
Второй — в 10:47.
К полудню их было семь.
Показания совпадали в главном: круглый, румяный, катится, разговаривает, поёт что-то про сметану, уходит прежде чем его успевают поймать.
Митчелл нанёс точки на карту.
Объект двигался на восток. Последовательно. Целенаправленно. Как будто знал, куда идёт. Или катится. Или — Митчелл потёр висок — как бы это ни называлось применительно к хлебу.
Волк встретился колобку на развилке у заправки.
Волк — то есть Билли Уолф, местный, нехороший, с татуировкой на шее и историей взаимоотношений с законом, которая занимала несколько страниц в базе данных округа, — стоял у своего пикапа и курил.
— Ты чего катишься? — спросил он колобка.
— А ты чего куришь? — ответил колобок.
Билли посмотрел на колобка. Колобок посмотрел на Билли.
— Я тебя съем, — сказал Билли без особого энтузиазма.
— Нет, не съешь, — сказал колобок. — Я от деда ушёл. От бабки ушёл. От Джека с кроличьей фермой ушёл. От тебя уйду тем более. Ты даже не наклонился.
Билли наклонился.
Колобок прибавил скорости.
Билли распрямился, потёр спину — давний радикулит — и посмотрел вслед удаляющемуся колобку с уважением, которого тот, возможно, заслуживал.
— Шустрый, — сказал он и закурил вторую.
***
Медведя звали Берт.
Берт весил сто сорок килограммов, держал охотничий магазин и был единственным человеком в округе, которого боялся Билли Уолф. Берт вышел на дорогу из леса — он часто ходил в лес, просто так, чтобы побыть — и увидел колобка.
— О, — сказал Берт.
— О, — сказал колобок.
— Ты что, хлеб?
— Я колобок.
— Понятно, — сказал Берт, которому было непонятно ничего, но который был человеком невозмутимым. — Куда катишься?
— Туда, — сказал колобок.
— Там лиса живёт, — сказал Берт.
— Знаю.
— Она тебя съест.
— Не съест.
— Съест, — сказал Берт с уверенностью человека, который хорошо знает местную фауну. — Она всех ест. Это её работа и призвание.
Но колобок уже катился дальше.
Берт постоял немного, потом достал телефон и набрал 911.
— Тут это, — сказал он. — Хлеб катится к Фокс-холлоу. Кто-нибудь должен знать.
В ФБР знали.
***
Митчелл уже стоял у машины с картой, термосом и выражением человека, которому наконец дали настоящее дело — пусть даже это дело было безумным, пусть даже оно было хлебом, пусть даже вся его карьера теперь зависела от того, успеет ли он.
Он не успел.
Лису звали Виктория Фокс.
Это было её настоящее имя, и она им гордилась — считала, что судьба зашифровала в нём инструкцию. Тридцать восемь лет. Риелтор. Улыбка профессиональная, тёплая, совершенно непроницаемая — как витрина магазина, за которой может быть всё что угодно.
Она встретила колобка на просёлочной дороге у своего дома.
— Боже мой, — сказала она. — Какой же ты красивый.
Колобок притормозил.
Это была его ошибка — первая за всё утро.
— Правда? — сказал он.
— Правда, — сказала Виктория Фокс голосом, который был тёплым, как печка, и мягким, как сметана, и вообще звучал так, будто специально был создан для хлебобулочных изделий с повышенным самомнением. — И поёшь, говорят, замечательно.
— Пою, — согласился колобок.
— Спой.
Колобок запел. Про деда, про бабку, про сусеки, про сметану, про всех, от кого ушёл. Пел с чувством, пел с историей, пел как тот, кто прожил насыщенное утро и хочет об этом рассказать.
— Чудесно, — сказала Виктория Фокс. — Только я немного плохо слышу. Подкатись поближе.
Колобок подкатился.
— Ещё ближе.
Колобок подкатился ещё.
— Вот так. Прямо сюда.
***
Митчелл подъехал в 14:37.
На дороге у дома Виктории Фокс не было ничего. Только крошки. Круглые. Аккуратные. Как будто кто-то очень методично.
Митчелл вышел из машины. Посмотрел на крошки. Посмотрел на дом.
Виктория Фокс стояла на крыльце и улыбалась.
— Агент Митчелл? — сказала она. — Кофе?
— Где колобок, — сказал Митчелл.
— Не знаю, о чём вы, — сказала она.
— Крошки, — сказал Митчелл и показал на дорогу.
— Ветер, — сказала она.
Они смотрели друг на друга.
Митчелл знал. Она знала, что он знал. Он знал, что она знала, что он знал. Это была патовая ситуация в духе лучших американских судебных драм, за исключением того, что предметом спора являлся хлеб.
— Вы не можете арестовать меня за то, что я съела выпечку, — сказала Виктория Фокс.
Пауза.
— Технически — нет, — сказал Митчелл.
— Тогда кофе?
Митчелл сел на ступеньку крыльца.
— Да, — сказал он. — Кофе.
***
Боб и его жена получили официальное письмо из ФБР через три недели.
В письме говорилось, что расследование завершено, объект не обнаружен, дело закрыто в связи с отсутствием состава преступления.
В конверте также лежала визитка специального агента Митчелла и от руки приписка:
«Больше не оставляйте выпечку у открытого окна. С уважением.»
Старуха прочитала письмо, сложила аккуратно, положила на холодильник.
Посмотрела на старика.
Старик смотрел в телевизор.
— Боб, — сказала она.
— Что.
— В следующий раз — пирог. Закрытый.
— Хорошо, мать.
За окном был Канзас.
Кукуруза. Небо. Тишина.
И где-то в этой тишине, возможно, катилось что-то круглое, румяное и абсолютно неуловимое — но это уже была чужая история, и ФБР в неё лезть не собиралось.