Жили-были старик со старухой. Звали его Эд, её — Барб. Жили они в трейлере на окраине Огайо, там, где асфальт заканчивается и начинается та самая Америка, про которую никто не снимает кино, зато все о ней говорят на выборах. Пенсия — восемьсот долларов в месяц. Кабельное — пятьдесят девять девяносто девять. Оставалось на курицу.
Курицу звали Ряба.
Не спрашивайте, почему. Эд посмотрел как-то ночью русский канал на ютубе и что-то там у него защемило — то ли сердце, то ли что пониже.
Ряба была птицей без амбиций и без стратегии. Она просто жила. Клевала. Иногда — с достоинством.
А потом снесла яйцо.
Золотое.
Не метафорически золотое, не как бы золотое в том смысле, что очень хорошее и питательное. Именно золотое. Тяжёлое. С характерным металлическим блеском, который Эд поначалу принял за игру утреннего света, а потом присел на корточки и долго молчал в том особом американском молчании, которое означает: что-то здесь не так, и это либо очень хорошо, либо очень плохо, и я пока не знаю, куда звонить.
***
— Барб, — сказал он наконец. — Иди сюда.
Барб пришла в халате с надписью World's Okayest Grandma и тоже долго молчала.
— Это что? — спросила она.
— Это, — сказал Эд, — наш выход из положения.
И вот тут начинается та часть истории, о которой не принято говорить вслух, потому что она слишком точно описывает что-то важное про людей вообще.
Яйцо надо было разбить.
Зачем? Ну как — зачем. Оно же золотое. Значит, внутри что-то есть. Или само по себе ценность. Или надо проверить. В общем — надо разбить, это очевидно, не просто же так оно лежит.
Эд бил яйцо молотком из гаража. Тем самым молотком, которым в 1987 году собрал детскую кроватку, в которой потом спали двое детей и которую они так и не выбросили — просто переставили в угол сарая, потому что выбрасывать такие вещи рука не поднимается. Бил методично. Бил со знанием дела. Бил с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что разбивал золотые яйца и точно знал, как это правильно делается.
Яйцо не билось.
Барб взяла инициативу на себя. Женщина, которая вырастила троих детей, пережила два урагана и однажды в одиночку отбила трейлер от соседского питбуля, подошла к вопросу системно. Сковородка. Угол столешницы. Электрическая дрель — та жалобно взвизгнула и замолчала навсегда, как маленький зверёк, столкнувшийся с чем-то непостижимым. Интернет подсказал попробовать уксус. Уксус не помог. Интернет подсказал попробовать азотную кислоту. Азотной кислоты в доме не нашлось, что, наверное, хорошо.
Яйцо лежало и сияло.
Совершенно невозмутимо.
Вы уверены, что вам это нужно? — как будто спрашивало оно. — Вы точно понимаете, что делаете?
Эд и Барб были уверены. Они не понимали — но были уверены. Это, в общем-то, национальная черта.
***
На третий день прибежала мышь.
Обычная полевая мышь. Никакого символизма — просто Огайо, просто осень, просто мыши иногда забегают. Она промчалась по столу, задела яйцо хвостом — и оно упало.
И разбилось.
Просто так. Без усилий. Именно так, как это делают все великие вещи — в самый неожиданный момент и по самой идиотской причине.
***
Ряба кудахтнула.
Кудахтанье это в переводе с куриного означало примерно следующее: подождите. Подождите-подождите-подождите. Вы три дня пытались его разбить. Оно разбилось. И вы — плачете? Вы сейчас серьёзно?
Эд и Барб плакали серьёзно.
Потому что пока оно было целым — оно было возможностью. Мечтой. Потенциалом. Золотым яйцом, внутри которого могло быть всё что угодно — пенсионный план, новый трейлер, поездка во Флориду, которую они откладывали с девяносто восьмого года. Пока они его не разбили — оно было надеждой на то, что когда разобьют, станет лучше.
А теперь оно было просто черепками на полу.
И выяснилось, что внутри — ничего особенного. Просто пусто. Или, может, что-то было, но уже вытекло, пока они не смотрели.
Ряба это понимала. Ряба вообще многое понимала, просто не имела возможности нормально объяснить — физиология не та.
Она слезла с подоконника. Подошла. Посмотрела на них снизу вверх долгим взглядом существа, у которого мозг размером с грецкий орех, но которому этого, судя по всему, вполне достаточно для понимания базовых вещей.
И снесла ещё одно яйцо.
Простое.
Белое. Обычное. Без всякого золота и без всяких обещаний.
Эд и Барб посмотрели на него.
Потом друг на друга.
— Не трогай, — сказал Эд.
— Не буду, — сказала Барб.