Бензопила заводится в семь сорок пять. Не в семь сорок четыре и не в семь сорок шесть – именно в семь сорок пять, с точностью, которой позавидовали бы швейцарские часовщики и японские железнодорожники.
Андрей знал это уже третий месяц подряд. Каждую субботу и воскресенье, ровно в эту минуту, за забором раздавался характерный хрип. Сначала «вжих-вжих» тросика. Потом сиплое «пфр-пфр». И наконец – победное «тыр-тыр-тыр-ДЫЫЫЫЫЫ», от которого собаки в трёх дворах начинали петь хором, как оперные басы на разогреве.
Он лежал и слушал этот концерт, не открывая глаз.
– Лен, – говорил он в подушку, – у нас есть яд? Не для мышей. Для людей.
– Есть валерьянка, – зевала жена. – И ещё сметана. Ложись, Андрюш, восемь минут поспать можно.
Восемь минут поспать было нельзя. За «ДЫЫЫЫЫ» следовало «ВЖЖЖЖЖ», а за «ВЖЖЖЖЖ» – «ХРРРРРРРСТ», и это означало, что сосед Виктор Павлович принялся за очередную жертву своей бензопилы «Дружба», которая, как говорят, досталась ему ещё от отца и помнила лично Никиту Сергеевича.
Ветки, доски, старый штакетник, пни, какие-то загадочные чурбаки, которые он тащил откуда-то с поля. Андрей подозревал, что Виктор ворует их у леспромхоза, но доказательств у него не было.
Виктор пилил всё.
Пилил упорно, с упоением, с какой-то религиозной сосредоточенностью. Иногда Андрей, выходя покурить на крыльцо в восемь утра, видел его сквозь щели в заборе: в выцветшей майке-алкоголичке, в мятой панаме, согнутого над очередной жертвой, с сигаретой, прилипшей к губе. Похож он был на скульптора, который не может остановиться, пока не высечет из бревна что-нибудь бессмертное.
Беда была в том, что бессмертным становились только нервы Андрея.
– Я с ним поговорю, – сказал он однажды в воскресенье, когда «Дружба» взвыла особенно пронзительно.
– Не надо, – ответила Лена. – Ты же знаешь, чем у тебя заканчиваются разговоры.
Андрей знал. Его разговоры с соседями обычно заканчивались тем, что он приходил домой, садился на табуретку и два часа молча смотрел в стену, прокручивая в голове всё, что надо было сказать, но не сказал.
Один раз он даже составил список.
1. Виктор Павлович, вы понимаете, что существуют санитарные нормы?
2. Существуют просто нормы. Человеческие.
3. У меня отпуск, Виктор Павлович. Раз в году. Двадцать восемь дней. Я копил их как белочка орехи, чтобы спать до десяти. Хотя бы до девяти. Хотя бы до восьми тридцати, чтобы потом пить кофе и чувствовать себя человеком, а не зомби из сериала.
Список получился на две страницы мелким почерком. Лена, найдя его на кухне, долго смеялась, а потом сказала:
– Андрюш, ты бы роман писал, а не соседа воспитывал.
Но роман не шёл. Шла бензопила.
И вот настала та суббота.
Накануне Андрей возвращался с работы позже обычного. Поезд опоздал, на вокзале он застрял в пробке из чемоданов, дома его ждала раковина, полная посуды, и Лена, уехавшая к матери. Лёг он в час ночи. Заснул в два. И ровно в семь сорок пять услышал: «пфр-пфр», «тыр-тыр», «ДЫЫЫЫЫЫ».
Что-то внутри щёлкнуло.
Не громко. Тихо. Как выключатель в коридоре, когда гасят последнюю лампочку и понимают, что дальше – темно и надо что-то с этим делать.
Он встал и натянул треники с пузырями на коленях. Сунул ноги в старые калоши. Прошёл на крыльцо, потом во двор, потом к сараю.
В сарае стоял колун.
Тяжёлый, полуметровый, с потемневшим деревянным топорищем и зазубренным лезвием. Андрей купил его весной, чтобы колоть дрова для бани, но дрова он ленился колоть, и колун пылился в углу, как забытый рыцарский меч.
Он взял колун.
Положил его на плечо – как положено настоящему мужчине, идущему разбираться по-мужски. И вышел за калитку.
Соседний забор начинался в пяти шагах. Виктор стоял к нему спиной, согнувшись над очередной веткой. «Дружба» верещала у его ног, как недобитая свинья.
Андрей сделал шаг, второй, третий.
И в этот момент «Дружба» поперхнулась.
Она издала звук, которого Андрей за три месяца ни разу не слышал: долгое, жалостное «бу-у-у-у-у-льк», потом «фьють», потом – тишина. Такая тишина, что стало слышно, как в соседском саду поёт какая-то обнаглевшая синица.
Виктор выпрямился и медленно повернулся. Увидел Андрея. Увидел колун на его плече. Увидел выражение лица, с которым Андрей шёл.
И сказал:
– Сломался трос стартера. Дай топор, хоть сучья обрублю, пока солнце не печёт.
Андрей моргнул.
Потом моргнул ещё раз. Колун на плече неожиданно стал тяжёлым и каким-то дурацким. Как будто он шёл с ним не на соседа, а на фотосессию для журнала «Сельский мачо».
– Чего? – сипло спросил он.
– Топор, говорю, – повторил Виктор невозмутимо. – Твой же. Колун-то хороший, видно. Насадка ровно сидит. У меня такой был в восемьдесят седьмом, колхозный, но тот мой свояк пропил.
Андрей молчал.
Виктор достал из кармана мятую пачку «Примы», выудил сигарету, закурил и посмотрел на Андрея поверх огонька.
– Ты чего стоишь-то? Заходи. Через калитку, не через забор.
И Андрей, не понимая, как и почему, пошёл. Через калитку. С колуном на плече. Как будто его пригласили не рубить яблоню, а на свадьбу, где все уже сидят и ждут только его.
Во дворе у Виктора было то, что риэлторы называют «аутентичной дачной атмосферой», а нормальные люди – бардаком. Рыжая кошка с подранным ухом спала на перевёрнутом ведре. У сарая громоздилась гора сучьев. Посреди двора, как поверженный великан, лежала старая яблоня.
– Упала в прошлом году, – сказал Виктор, заметив взгляд Андрея. – В ноябре. Ветер был, помнишь?
Андрей помнил. В ту ночь у него самого с крыши слетел лист шифера.
– Никак не соберусь распилить, – продолжал сосед. – Всё подряд пилю, а её – не могу. Рука не идёт. Она ж меня ещё пацаном кормила, эта яблоня. Отец сажал. Сорт «Антоновка», представляешь? Настоящая. Сейчас таких уж и не сажают.
Он замолчал. Затянулся. Посмотрел на яблоню, как смотрят на старую собаку, которую пора усыплять, но всё откладываешь и откладываешь.
– Ну так что, – сказал он. – Поможешь, сосед?
Андрей думал ровно три секунды.
За эти три секунды в его голове пронеслось: воскресные утра, список на две страницы, лицо Лены, словосочетание «санитарные нормы», колун на плече и какая-то странная, тёплая усталость в груди Виктора – которую Андрей почему-то чувствовал, как свою.
– Помогу, – сказал он.
И положил колун на землю.
Они работали до полудня.
Виктор рубил сучья небольшим топориком. Андрей колуном разделывал ствол на чурки. Где-то к десяти часам во двор пришла кошка, села на чурбак и начала наблюдать с видом бригадира, у которого уже нет иллюзий, но ещё есть чувство долга.
В одиннадцать Виктор принёс из дома термос.
– Чай, – сказал он. – С малиной. Жена моя сушила. Царство ей небесное.
Андрей сел на чурбак рядом с кошкой. Взял кружку. Обжёг пальцы. Отхлебнул. Чай был горький, слишком крепкий, явно заваренный на глаз и с избытком, но малина в нём пахла детством.
– Давно? – спросил Андрей, кивая куда-то в сторону дома.
Виктор понял без объяснений.
– Пять лет. Весной будет шесть.
– Простите.
– Да чего там. – Виктор махнул рукой. – Я, знаешь, чего я по выходным утром пилю-то? Она в это время блины начинала жарить. Я выходил во двор, чтобы ей не мешать на кухне, и сразу за работу. Привычка, понимаешь? Теперь блинов нет, а привычка есть.
Он сказал это ровно, без надрыва. Как о погоде.
Андрей почему-то смотрел в кружку.
– Я думал, вы это специально, – признался он. – Чтобы весь посёлок разбудить.
Виктор хмыкнул.
– А я думал, ты меня специально терпишь. Чтоб соседи не решили, будто ты склочный.
– Я склочный.
– А я шумный.
Они посмотрели друг на друга. И почему-то рассмеялись – оба, одновременно, как два подростка, которых застукали в чужом саду.
Кошка посмотрела на них с презрением и ушла.
К обеду яблоня была разобрана. Сучья – в одну кучу, чурки – в две: побольше Виктору, поменьше Андрею. Виктор стоял над своей кучей и чесал затылок.
– Слушай, – сказал он. – У меня баня есть. Старая, но топится. На следующих выходных приходи. С женой. Только… – он замялся, – в воскресенье. В субботу я буду… это самое. Восстанавливать «Дружбу».
– Не надо восстанавливать, – быстро сказал Андрей.
– Как не надо? Она ж у меня с семьдесят четвёртого.
– Восстанавливайте. Только…
Он подбирал слова.
– Только, может быть, немного попозже пилить будете? Часов, допустим, в девять?
Виктор задумался.
Задумался серьёзно, как будто ему предложили переехать в другой город.
– В девять, – повторил он. – Это же… это же полдня считай проспать.
– Не полдня. Час с четвертью.
– Час с четвертью, – пробормотал Виктор. – Ну, если час с четвертью…
Он поднял на Андрея глаза.
– А если я забудусь? По привычке? Ты ж меня не убьёшь?
– Не убью, – серьёзно сказал Андрей. – Но я человек чувствительный. Могу обидеться.
– Это хуже, – вздохнул Виктор. – Ладно. Договорились. В девять. И я тебе в окно постучу перед тем, как завести. Спросить, проснулся ты или нет.
– Так я же по стуку и проснусь.
– Вот, – удовлетворённо сказал Виктор. – Значит, к пиле будешь готов. Это называется – сервис.
Андрей шёл домой в половине первого. С колуном на плече, с двумя яблочными чурками под мышкой и с банкой малинового варенья в кармане – Виктор всучил на прощание, сказав, что жена насушила-наварила на три жизни вперёд.
Лена приехала от матери к вечеру. Застала мужа на крыльце. Андрей сидел, пил чай и смотрел в сторону соседского забора странным задумчивым взглядом.
– Ты что-то натворил, – сказала она сразу.
– Нет.
– Натворил. Я вижу.
– Мы с Виктором распилили яблоню.
Лена помолчала.
– В смысле – вместе?
– В смысле – вдвоём.
– А колун зачем?
– Для яблони.
– Андрюш, – осторожно сказала Лена. – Ты точно ничего не пил?
Он засмеялся. Потом рассказал ей всё – про семь сорок пять, про сломанный трос, про кошку-бригадира, про блины, которых больше нет, про договор на девять часов. Лена слушала и качала головой.
– Знаешь, – сказала она, когда он закончил, – я тебе одно скажу. Я за тебя замуж вышла не потому, что ты умный.
– А почему?
– А потому что ты мог бы его убить колуном, а пошёл пить с ним чай с малиной.
– Я не собирался его убивать.
– Ты шёл с колуном в семь сорок пять утра, не выспавшийся.
– Я шёл… – Андрей задумался. – Честно говоря, я сам не знаю, зачем шёл. Просто шёл.
– Вот. – Лена поцеловала его в макушку. – За это и вышла.
Следующая суббота наступила быстро.
В восемь пятьдесят девять утра Андрей проснулся сам – от какого-то внутреннего будильника, который всё это время работал исправно и ждал своего часа. Он лежал и смотрел в потолок. За окном шумели синицы, где-то в конце улицы кто-то косил траву. Мир был тёплый, медленный и очень похожий на лето из детства.
В девять ноль-ноль в окно постучали.
Тук. Тук-тук.
– Сосед, – раздался голос Виктора. – Не разбудил?
– Не разбудил, – отозвался Андрей.
– Тогда я завожу, – предупредил Виктор. – Если что – стучи в забор. Я услышу.
– Добро.
За забором раздалось «вжих-вжих». Потом «пфр-пфр». Потом «тыр-тыр-тыр-ДЫЫЫЫЫ».
Андрей улыбнулся в подушку.
– Лен, – сказал он. – Пошли блины печь.
– Какие блины?
– Простые. С малиновым вареньем. У нас банка есть.
Лена приподнялась на локте и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого хорошо знают, но каждый раз видят немножко заново.
– Ты с ума сошёл, – сказала она.
– Немножко.
Они встали. На кухне пахло солнцем и старым линолеумом. Андрей разбил в миску два яйца, насыпал муку на глаз, добавил молока и немного сахара. Тесто получилось странное – слишком жидкое с одного края и слишком густое с другого, но кого это волновало.
Сковорода зашипела. За забором ровно и деловито работала «Дружба», и теперь в её голосе Андрею слышалось что-то домашнее. Как в гуле старого холодильника, который сначала раздражает, а потом, когда его чинят, начинаешь по нему скучать.
В десять он вынес Виктору через забор тарелку с блинами и вареньем.
Виктор заглушил пилу. Снял панаму. Вытер лоб. Взял тарелку осторожно, двумя руками, как будто ему вручили что-то хрупкое.
– Ты чего? – сказал он. – Зачем?
– Малина, – ответил Андрей. – Она же ваша. Всё равно сама себя не съест.
Виктор посмотрел на тарелку. Потом на Андрея. Потом куда-то в сторону, где в углу двора стояла яблоня – вернее не стояла, а лежала в виде аккуратной поленницы, готовой отправиться в печь.
– Спасибо, сосед, – сказал он. И больше ничего не сказал.
Колун стоял у Андрея в сарае, прислонённый к стене. На рукояти остался маленький скол – там, где он три недели назад стукнулся о чурбак. Андрей провёл по нему пальцем и подумал, что надо бы обмотать изолентой. А потом подумал, что не надо. Пусть будет.
Случалось ли с вами, что человек, раздражающий вас, превращался в хорошего знакомого или даже в друга просто потому, что вы решили спросить, что у человека внутри?