Сказка о потерянном времени и найденном «хочу» 📖
Маша разбирает мамины вещи и думает о том, что надо успеть на последнюю электричку.
Квартиру нужно освободить до конца месяца. Маша приехала на один день — взять документы, что-то выбросить, что-то отдать соседке Вале, которая уже час стоит в дверях и рассказывает про давление.
В дальнем ящике, за стопкой полотенец, она находит тетрадь.
Обычная тетрадь в клетку, таких раньше было полно. Маша открывает — думает, рецепты или телефоны — и видит... стихи.
Мелким, аккуратным почерком, страница за страницей. Даты — семьдесят восьмой год, семьдесят девятый, восьмидесятый. Потом обрывается. Несколько пустых листов. Потом её год рождения.
Потом — снова пусто.
Маша сидит на полу и читает.
Она не знала. За тридцать восемь лет — ни слова. Хотя нет — однажды было. Маша лет в девять спросила, можно ли записаться в театральный кружок. Мама помолчала пару секунд — Маша тогда не обратила внимания — и сказала: лучше английский, это нужнее. И всё. И больше никогда.
Мама умела молчать о главном с таким упорством, что и спрашивать было боязно.
Валя заглядывает в комнату:
— Чего нашла?
— Ничего, — говорит Маша. — Тетрадь.
Она едет домой в электричке и смотрит в окно. За окном ноябрь, серо, мелькают какие-то платформы.
Маша думает: мама писала стихи. Мама хотела писать стихи. Мама перестала — в год, когда родилась Маша, — и никогда об этом не говорила. Просто перестала и всё. Убрала тетрадь за полотенца.
А Маша в тридцать два года бросила учёбу на режиссёрских курсах. Группа была хорошая, педагог замечательный — но как-то неловко, дорого, да и несерьёзно. Надо было работать. Надо было быть взрослой.
Сценарий она начинала раз пять. Первая сцена была написана хорошо — она это знала, чувствовала. Документ до сих пор лежит где-то в папке, называется "черновик2_финал_новый". Она не открывала его года три.
За окном проплывает ещё одна платформа.
Маша думает: а ведь она не знает, чего хочет сама. Не чего надо, не чего ждут — а именно хочет. Если честно — не знала уже давно. Привыкла к этому ощущению, как привыкают к сквозняку: неприятно, но жить можно.
А мама, выходит, тоже привыкла.
И бабушка, скорее всего, тоже — хотя Маша её почти не помнит, только руки и запах пирогов.
В кармане вибрирует телефон. Сообщение от дочки: мам, ты скоро? Маша смотрит на экран. Дочке девять. Она рисует каждый день — просто так, для себя. Говорит, что будет художницей.
Маша пока ничего не говорит ей про английский.
Пока.
Она убирает телефон и смотрит в окно.
В сказках всё заканчивалось свадьбой. Мёд-пиво пили, по усам текло — и финал. Что было потом, никто не рассказывал. Как будто потом ничего интересного уже не предполагалось.
Маша вышла замуж в двадцать шесть. Мама тогда выдохнула — наконец-то. А в тридцать два пошла на режиссёрские курсы — и мама перестала понимать.
— Ты уже взрослая, — говорила она. — Чего ты ищешь? Надо работать, растить детей, а не маяться ерундой.
Но Маша — как и многие из них, из этого странного поколения — не могла не искать. Просто до них так никто не жил. Не было примера. Не было карты. И идти приходилось вслепую, всё время чувствуя за спиной чужое недоумение: ну зачем тебе это, у тебя же всё есть.
Электричка притормаживает. Маша смотрит на своё отражение в тёмном стекле.
Что-то начинает медленно сдвигаться. Не в голове — ниже. Где-то в районе грудной клетки. Как будто там было что-то замёрзшее, и вот — чуть-чуть оттаяло.
Она открывает заметки. Тот самый сценарий. Который вертится в голове уже лет шесть, наверное. Который она столько раз начинала и бросала — потому что несерьёзно, потому что некогда, потому что кто она такая вообще...
Сейчас почему-то не страшно.
Может, потому что мама больше не смотрит. А может — потому что наконец смотрит. И молча говорит: ну давай уже. Я не успела. А у тебя ещё есть время.
Впервые за очень долгое время Маша пропускает свою станцию.
***
Как вам сказка? Узнаете себя в Маше?
